Гарри Маккалион – Зона поражения (страница 4)

Каннингем оказался во всех смыслах слабым человеком: и телом, и духом, и моральными устоями. После шестимесячного медового месяца между ним и моей матерью начались ссоры. Они были ужасны по своей интенсивности: крики, нецензурные оскорбления сыпались с такой лютостью, какую невозможно было даже вообразить. Затем наступал черед физического насилия. Каннингем пытался избить мою мать, которая защищалась любым оружием, которое попадалось ей под руку. Иногда, если он заставал ее без ничего, он оставлял ее избитой, в синяках и в полубессознательном состоянии. Но чаще она хватала что-то вроде кочерги и избивала его до потери сознания, стоя над его неподвижным телом и ущемляя его мужское достоинство. Меня всегда поражало, как они умудрялись не поубивать друг друга.

Когда ему не удавалось нанести физический ущерб моей матери, отчим обращал свое внимание на нас, в частности на меня. Однажды, когда моя мать убежала из дома во время сильной ссоры, он велел мне добавить в огонь угля. Когда я подтащил к каминной решетке мешок с наваленным углем, то услышал крик отчима — шел сильный дождь, и мешок оставил на ковре черное, маслянистое пятно. Я поднялся, чтобы извиниться, но он повалил меня на пол со сжатыми кулаками, засыпав мне угольной пылью оба глаза, а затем поставил свой ботинок мне на шею и ткнул лицом прямо в черное месиво.

— Вылизывай это!

Отступил он только тогда, когда меня стало тошнить.

Когда вернулась моя мать, она чуть не сошла с ума. Вся семья собрала вещи и в течение нескольких часов отправилась на поезде в Глазго. Подобный процесс разрыва и примирения продолжался до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать лет. В такие моменты я всегда уходил к бабушке, но потом Каннингем находил мою мать, обещал, что все будет по-другому, и они снова сходились. Но вскоре снова начинались ссоры, и я возвращался в Глазго.

Я стал склонен к чрезвычайно быстрым и резким перепадам настроения, но что еще хуже, характер, который я, возможно, унаследовал от отца, стал почти неконтролируемым. Казалось, что внутри меня бушует зверь, постоянно угрожая одолеть меня. Только в тихие вечера, когда я сидел с бабулей, смотрел телевизор или слушал ее рассказы о своем дедушке, я чувствовал себя спокойно и безопасно.

Во время одного из возвращений в Глазго я обнаружил, что большинство моих сверстников перешли от кулачных боев к более серьезным делам. На улицах правили организованные банды, такие как «Тонгс», «Флит» и «Камби». Некоторые из них насчитывали несколько сотен человек. Однажды, когда я возвращался домой из школы, один из членов банды высмеял меня за то, что мой шотландский акцент оказался разбавлен англицизмами из-за частого пребывания в Англии. В ответ я набросился на него со шквалом ударов руками и ногами. Потребовалось еще три парня, чтобы разнять нас. Через несколько дней я возвращался в бабушкину квартиру. Вдруг на лестничной площадке погас свет, и я стал пробираться по ступенькам, руководствуясь памятью и инстинктом. Вокруг стояла почти кромешная тьма. Вдруг из темноты надо мной раздался голос:

— Ты Гарри Маккалион?

— Да.

Последовала ослепительная вспышка света, а затем темнота, более глубокая, чем все, что я когда-либо знал. Очнулся я в Королевском госпиталь Глазго, с сильно забинтованной головой. Доктор полагал, что меня, вероятно, ударили топором. По счастливой случайности он обрушился на голову под углом и нанес не проникающую, а скользящую рану. Я отделался пятидюймовым шрамом и сильным сотрясением мозга, но обошлось без серьёзных последствий. Ни я, ни полиция так и не узнали личности нападавших. Мне было тринадцать лет, а на мне уже было больше шрамов, физических и эмоциональных, чем у мужчины в три раза старше меня.

Во время одного из моих частых визитов к бабушке мы смотрели по ее маленькому телевизору инаугурацию Джона Кеннеди.

— Они никогда не оставят этого человека в живых, — напророчила она.

— Почему, бабуля?

— Потому что он католик.

Все помнят, кто где был, когда убили Кеннеди. Я в тот момент сидел с бабушкой, и узнав об этом событии, она мудро кивнула и посмотрела на меня.

— Ну, что я тебе говорила?

Моя бабуля опередила Оливера Стоуна на много лет.⁷

*****

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, мы переехали обратно в тот самый северный городок, где первоначально поселился мой отец. Тогда он сидел в тюрьме, но дядя Генри все еще работал вышибалой в местном ночном клубе, и был частым гостем в нашем доме. Я любил послушать, как он рассказывает историю о том, как Уолли стрелял в него. И каждый раз, когда он рассказывал ее, она звучала все смешнее.

Именно здесь между отчимом и матерью наконец-то произошла окончательная размолвка. Как обычно, все началось с драки — плохой драки даже по их меркам. Каннингем повалил мою мать на пол и начал ее избивать. Я попытался вмешаться, но он поднял меня над головой и отшвырнул, как тряпичную куклу, в стену. Моя сестра убежала из дома к единственному человеку, у которого она могла искать защиты, — к дяде Генри. Вызвали полицию, но к тому времени, когда они приехали, Каннингем скрылся, а я второй раз в своей юной жизни потерял сознание и был доставлен в больницу.

Двадцать четыре часа спустя меня забрал дядя Генри. Он был красивым мужчиной, ростом метр восемьдесят, самым высоким из всех братьев, с широкими плечами и крупными руками. Он всегда был аккуратно одет, и в этот день на нем было светло-коричневое пальто от Кромби⁸ до колен, темные брюки и блестящие коричневые туфли-броги. Внешний вид для него многое значил. Он был мужчиной, который нравился женщинам и знавший, что он их привлекает. Дядя никогда не покупал дешевую одежду, предпочитая подождать, пока сможет позволить себе лучшую вещь по последней моде.

— Выгляди на миллион долларов, и люди будут относиться к тебе как к миллиону долларов, — сказал он мне однажды.

В то утро, пока он вез меня домой, Генри был необычайно молчалив. Изредка он задавал вопросы о Каннингеме, о том, как давно это происходит, бил ли он раньше меня, моих брата и сестру, и так далее. Я откровенно отвечал. На его лице застыла непроницаемая маска.

Приехав домой, даже я, привыкший к непредсказуемой жестокости отчима, был потрясен. Все в доме напоминало поле боя: мебель опрокинута, по полу были разбросаны обломки. Посреди всего этого сидела мама, обхватив руками тело, медленно раскачивалась и рыдала. На ее лице были следы жестокого избиения. Генри сказал, чтобы я пошел и приготовил чай. Он сел напротив нее, и из кухни я услышал, как он тихо говорит:

— Ты же знаешь, Мэри, что так не может больше продолжаться.

Прошло несколько минут, прежде чем моя мама ответила.

— Я знаю, Генри, знаю. Но что же мне делать? Мне нужно воспитывать четверых детей.

— Но это не выход, Мэри. Что бы ни ждало нас впереди, оно не может быть настолько же плохим, как сейчас.

В этот момент вошел Каннингем, и Генри поднялся, чтобы встретить его.

— Думаю, тебе лучше на время уехать, Уолтер, пока все не уляжется.

Думаю, что даже Каннингем был потрясен сценой, которая предстала перед ним. Его лицо выглядело осунувшимся и побледневшим.

— Я просто хочу поговорить со своей женой. Просто поговорить, и все.

Генри покачал головой.

— Сейчас не самое подходящее время. Отложи это на пару дней, Уолтер.

Каннингем начал заводиться.

— Это мой дом! Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать в моем собственном доме?

— Я знаю, что это твой дом, но это дети моего брата. Так не может продолжаться, Уолтер, просто не может…

Каннингем был глупым человеком, злобным, мелочным и задиристым, но его следующие слова оказались самыми глупыми из всех, что он когда-либо произносил.

— Так, ты, пошел вон! — Он жестом указал в сторону заднего дворика.

Мы все были ошеломлены. Я посмотрел на своего младшего брата, Аллана, тот стоял с открытым от изумления ртом. Генри тоже с трудом понимал происходящее. На его лице, обычно бесстрастном, промелькнула улыбка недоверия. Когда он заговорил, его голос был очень тихим и сдержанным.

— Не думаю, что ты действительно этого хочешь, Уолтер. Почему бы тебе просто не провести несколько дней вдали от дома, и все уладится само собой.

Каннингем пришел в ярость.

— Это мой дом!!! — Заорал он. — Никто не может указывать мне, что делать в моем доме! — Он подошел к задней двери. — Теперь выметайся вон!

— Хорошо, Уолтер, если это то, что тебе нужно на самом деле…

Именно тогда я понял разницу между по-настоящему крутым парнем и треплом. По-настоящему крутые парни никогда не теряли самообладания и не повышали голоса — им это просто было не нужно. Генри был очень жестким человеком. Одно время он даже работал боевиком в одной из крупных лондонских фирм. Через несколько секунд после того, как он вышел на улицу, мы услышали первый крик Каннингема. Я ухмылялся от дикого восторга, когда они становились все громче и громче, и наконец перешли в скулёж. Через несколько минут Генри вернулся и, проходя через дверь, проверил, не осталось ли пятен крови на его безупречном Кромби.

— Он уехал к своим родственникам на несколько недель — он решил их навестить и дать тебе время подумать, Мэри. — Это все, что сказал наш дядя…

В течение следующих двух недель Генри стал частым гостем. Это был последний раз, когда я его видел. В конце концов он стал совладельцем клуба и умер от сердечного приступа в 1989 году с барменшей на колене и пинтой пива в руке. Думаю, он и хотел бы закончить свой жизненный путь именно так. За это время моя мать пришла к решению окончательно порвать с Каннингемом, который вернулся через две недели, но уже окончательно сломленным человеком. Он столкнулся с семьей, которая его ненавидела, и решил уйти навсегда. Собрав вещи, которые у него были, он направился к входной двери. Я вышел проводить его.