Гарольд Роббинс – Торговцы мечтами (страница 34)

— Я не хочу спать, — ответила она, но ее усталое лицо говорило об обратном.

— Тебе необходимо отдохнуть, детка. Ты так долго не протянешь.

Дорис чуть усмехнулась и спросила слегка ироничным тоном:

— Джонни, ты устал?

Это была старая семейная шутка. Всегда, когда Петер приходил на студию, он заставал меня там. И при этом шутил: «Джонни никогда не спит».

— Немного, — улыбнулся я, — но отдыхать должна ты. Если ты упадешь от усталости, лучше никому не будет.

На ее лице расплылась улыбка, глаза потеплели.

— Хорошо, дядя Джонни, — согласилась Дорис голосом маленькой девочки. — Только ты пообещай приехать завтра.

Я крепко обнял ее.

— И завтра, и послезавтра, и всегда, если ты захочешь.

— Я никогда не хотела ничего другого, Джонни.

Я поцеловал ее. Мне понравилось, как Дорис подставила лицо для поцелуя, как ее пальцы обхватили мои уши. Ее прикосновение было легким и твердым одновременно. Мне понравилось, как лицо Дорис легко коснулось моего, понравились запах ее духов, потрескивание волос, когда я их гладил.

Она сделала шаг назад и несколько секунд смотрела на меня, затем взяла меня за руку, и мы вместе вышли в коридор. Дорис молча помогла мне надеть пальто, подождала, пока я надену шляпу. Мы подошли к двери. Я оглянулся.

— А сейчас отправляйся наверх и немного поспи, — строгим голосом произнес я.

Она рассмеялась и поцеловала меня.

— Джонни, ты просто прелесть!

— Я могу быть и плохим. — Я пытался продолжать говорить строго, но у меня не очень получалось. — И если ты…

— И если я не пойду спать, ты отшлепаешь меня, как когда-то? — На ее лице появилась проказливая улыбка.

— Я тебя никогда не трогал, — запротестовал я.

— Бил, бил! — настаивала Дорис, продолжая улыбаться. Она наклонила голову набок и задумчиво посмотрела на меня. — Интересно, отшлепал бы ты меня, если бы сильно разозлился? Наверное, это было бы забавное зрелище!

Я положил руки ей на плечи и развернул, затем легко подтолкнул к лестнице и шутливо шлепнул по заду.

— Я побью тебя палкой, если ты немедленно не оправишься в постель.

На полпути к лестнице Дорис остановилась и оглянулась. Я молча смотрел на нее. Когда она наконец заговорила, ее голос был серьезен.

— Никогда не оставляй меня, Джонни.

По какой-то неизвестной причине я лишился дара речи, к горлу подступил комок. Что-то в ее голосе глубоко задело меня. В самое сердце. Казалось, эти слова произнес я сам. Они не сформировались у меня в голове, не прошли через мое горло, я даже не сказал их своими губами, они просто сами вышли из моего сердца и воздвигли между нами мост, который ничто и никогда не сможет разрушить.

— Я тебя больше никогда не оставлю, милая.

Выражение лица Дорис не изменилось, но она словно стала излучать сияние, теплота которого достигла и меня. Некоторое время Дорис стояла молча, затем повернулась и начала подниматься по лестнице легкой походкой танцовщицы. На площадке она обернулась и послала мне воздушный поцелуй.

Я помахал ей на прощание, и Дорис скрылась в коридоре. Я вышел из дома.

Небо было ясным, а воздух — прохладным. В лучах раннего солнца на цветах сверкали капли росы. Неожиданно всю усталость сняло, как рукой. Она оставила меня с первым же вдохом чистого утреннего воздуха. Я взглянул на часы. Было уже начало шестого, так что отправляться спать домой не имело смысла.

В двух кварталах от дома Петера удалось поймать такси.

— «Магнум Пикчерс», — сказал я водителю, откидываясь на спинку сиденья и закуривая сигарету.

Студия находилась всего в пятнадцати минутах езды от дома. Я расплатился с водителем и подошел к запертым воротам. Нажал кнопку звонка и принялся ждать сторожа. Я увидел лучик фонарика и силуэт сторожа, вышедшего из своего домика, который находился рядом с воротами.

Узнав меня, он ускорил шаг и почти подбежал к воротам.

— Мистер Эдж! — удивленно воскликнул сторож, открывая ворота. — Я и не знал, что вы так быстро вернетесь. — И добавил, закрывая за мной ворота: — Я что-нибудь могу для вас сделать?

— Нет, спасибо. Я пойду прямо к себе.

Я направился по длинной улице к административному зданию. Вокруг раскинулась студия, погруженная в тишину, и я мог слышать эхо собственных шагов. На деревьях начали просыпаться птицы. Им никогда не нравилось, когда их будили так рано. Я улыбнулся, вспомнив, что они всегда поднимали крик, когда я приходил рано.

Заспанный сторож административного здания уже ждал меня в дверях. Наверное, его разбудил коллега на воротах.

— Доброе утро, мистер Эдж.

— Доброе утро.

Опередив меня в коридоре, он открыл своим ключом дверь моего кабинета.

— Принести кофе, мистер Эдж?

— Нет, благодарю. — Я вошел в кабинет, сразу ощутив спертый воздух.

Сторож заметил, что я принюхиваюсь, и бросился открывать окна.

— Свежий воздух не помешает, сэр.

Я улыбнулся, поблагодарил сторожа, и он ушел. Снял пальто, шляпу и повесил в маленький гардероб. После бессонной ночи я чувствовал себя так, как будто слегка выпил.

Подошел к внутренней двери. Между моим кабинетом и кабинетом Гордона располагалась маленькая кухня с холодильником, буфетом и небольшой электрической плитой. На плите стоял еще теплый кофейник. Вероятно, сторож варил себе кофе, подумал я. Достал из холодильника маленькую бутылку имбирного эля и вернулся к себе.

Я вытащил из стола бутылку бурбона, а на маленьком столике, стоящем за моей спиной, нашел стакан. Налил в него на два пальца бурбона и до половины разбавил элем. Коктейль получился отличным. Я выпил одним залпом почти половину и подошел к окну.

Нёбо уже посветлело, и задняя стоянка просматривалась почти вся. За нашим корпусом располагался корпус сценаристов, а остальные постройки рассыпались веером по обе стороны от него, образуя как бы полумесяц вокруг административного корпуса. За корпусом сценаристов находилась первая звуковая студия.

Первая звуковая студия, улыбнулся я. Новое белое современное здание, построенное в соответствии с пожарными требованиями. Самая первая студия, которую мы открыли с Петером, больше напоминала амбар. Это было ветхое строение с четырьмя стенами, но без потолка, так что с утра до ночи в нем светило солнце. При первых же признаках дождя мы натягивали брезент. Помню, у нас на маленькой вышке всегда сидел человек, который наблюдал за небом.

Наблюдатель за дождем, называли мы его. Если надвигались тучи, он кричал, и мы быстро натягивали брезент. Причем делали это в самую последнюю минуту, потому что ртутные лампы, которые мы использовали для искусственного освещения, стоили очень дорого.

Фокус с брезентом придумал Джо Тернер. Когда до нас дошло, во сколько нам обходятся ртутные лампы, он предложил:

— Почему бы нам не сделать съемную крышу, как в цирке? Мы будем ее натягивать, когда пойдет дождь.

Джо нет уже двадцать лет, но некоторые подробности, связанные с ним, так же живы и ярки в моей памяти, словно я встречался с ним каждый день все эти двадцать лет. Я помнил громовые раскаты его смеха, когда он рассказывал о покупке земли. Это была его любимая история. Я улыбнулся, оглядывая территорию студии площадью в сорок акров, которые не стоили нам ни цента наших собственных денег.

Все это произошло после моего возвращения в Нью-Йорк с «Бандитом». Петер остался в Голливуде, потому что в Нью-Йорке он по-прежнему оставался персоной нон грата. Первый показ состоялся в просмотровом зале студии Бордена. Независимые продюсеры смелели с каждым днем по мере того, как росла вероятность выигрыша тяжбы с ассоциацией, затеянной Фоксом.

Просмотровый зал оказался переполнен. Среди зрителей, кроме продюсеров, находились и владельцы синематографов, большей частью наши кредиторы. Не знаю даже, у кого картина вызвала бо́льший восторг — у прокатчиков, которые моментально захотели купить ее, или у кредиторов, которые начали понимать, что деньги к ним вернутся, возможно, даже с некоторой прибылью.

Не думаю, что кто-нибудь из нас в даже самых радужных мечтах мог предвидеть последующие события. Через два часа после просмотра я уже собрал у прокатчиков сорок тысяч долларов. Борден стоял рядом, когда владельцы синематографов совали мне чеки, и твердил:

— Я не могу в это поверить. Я не могу в это поверить.

Около полуночи я позвонил Петеру. От волнения я даже заикался.

— У нас сорок тысяч долларов, Петер! — прокричал я в трубку.

— Что ты сказал, Джонни? — Его тихий голос постоянно прерывал треск. — Мне послышалось, сорок тысяч долларов?

— Правильно. Сорок тысяч долларов! Картина страшно понравилась.

На том конце воцарилось молчание, затем Петер с сомнением произнес:

— Откуда ты звонишь, Джонни?

— Из студии Бордена.

— Вилли далеко?