Гарольд Роббинс – Торговцы мечтами (страница 105)

— Спокойной ночи, Джонни, — негромко откликнулся он.

Дорис поцеловала отца и повернулась к матери.

— Идешь, мама?

— Я посижу, пока он не уснет, — покачала головой Эстер.

У двери я оглянулся. Эстер продолжала сидеть у кровати. Рука Петера лежала на простынях, и Эстер накрыла ее своей ладонью. Она улыбнулась нам, и мы вышли.

Мы с Дорис спустились в библиотеку. Она повернулась ко мне и посмотрела широко раскрытыми, встревоженными глазами. Дорис дрожала, будто замерзла.

— Джонни, — тихо сказала она. — Я боюсь.

— Чего боишься, милая? — Я обнял ее.

— Не знаю, — покачала головой Дорис. — Не знаю, но у меня плохое предчувствие. Кажется, что должно произойти что-то ужасное. — Ее глаза наполнились беспомощными слезами.

Я поднял лицо Дорис за подбородок и уверенно сказал:

— Не беспокойся, милая. Это естественная реакция на события последней недели. Не забывай, что у тебя сегодня выдался особенно тяжелый день — ты почти двенадцать часов просидела за рулем. Все будет в порядке.

Она доверчиво смотрела на меня.

— Правда, Джонни? — с надеждой спросила Дорис Кесслер.

— Конечно, правда, — улыбнулся я.

Но я оказался неправ. Больше я не видел Петера Кесслера живым.

На студию я приехал рано. Хотелось присутствовать при том, как ребята узнают печальные новости. Выдался ясный день. Сияло солнце, щебетали птицы. Я, весело что-то насвистывая, подошел к воротам.

Из сторожки выглянул сторож и улыбнулся мне.

— Прекрасный день, мистер Эдж.

— Отличный, — согласился я и улыбнулся в ответ.

Мои шаги гулким эхом отдавались на бетонной дороге.

Через эти ворота на работу спешили толпы людей, актеров и актрис, режиссеров с помощниками, реквизиторов, осветителей, электриков, бухгалтеров, секретарш, машинисток и клерков, посыльных и выпускниц школ, работающих стенографистками. Они шли на работу, все эти люди, мои коллеги.

Гордон уже ждал меня. Он вопросительно посмотрел и полюбопытствовал:

— Чему это ты так радуешься, папаша?

Я улыбнулся, швырнул на диван шляпу и направился к столу.

— Прекрасный денек. Чего же хмуриться? Привет, Роберт! — усмехнулся я. — Ты выглядишь настоящим щеголем в этом галстуке.

Он уставился на меня, как на сумасшедшего. Может, я действительно в это утро немного нервничал, но лично мне было наплевать. Если нас с Алом обманули, я бы не хотел оставаться здравомыслящим человеком.

Я сел и долго смотрел на Гордона, пока тот не начал улыбаться. Наконец он встал и робко подошел ко мне.

— Ты пьян, — упрекнул меня Боб.

— Пусть поможет Господь Бог, — торжественно поклялся я, поднимая правую руку. — Я не выпил ни капли.

Несколько секунд Гордон скептически смотрел на меня.

— Ну что же, тогда посвяти меня в свои тайны. Где ты зарыл этого сукина сына?

— Боб, как ты можешь говорить так непочтительно о нашем выдающемся председателе совета директоров? — упрекнул я его и громко рассмеялся.

Он сунул руки в карманы и посмотрел на меня сверху вниз.

— В пятницу вечером ты разговаривал так, будто тебя треснули по башке кувалдой. А сейчас веселишься и доволен, как щенок. Я вижу только одно объяснение. Если ты не пьян, значит, ты уничтожил его. — Боб нежно улыбнулся. — Ну выкладывай, Джонни, не томи! Может, я помогу зарыть тело.

— Я же тебе говорил, у меня есть план.

— Говорил, — кивнул Роберт.

— Все очень просто. Сказал всего лишь несколько слов нужным людям, и банкиры позвонили из Бостона. Бац, и Фарбер со своим умным племянничком вылетают в окно!

— Честно, Джонни? — Боб неожиданно улыбнулся.

Я встал и посмотрел ему в глаза.

— Ты сомневаешься в слове кристально честного Джонни Эджа, самого надежного и порядочного бизнесмена по эту сторону от Лас-Вегаса? — насмешливо строго поинтересовался я.

— Разве в это можно поверить? — изумленно возразил он. — Как ты это провернул, Джонни?

— Секрет фирмы, сынок, — тем же суровым голосом ответил я. — Когда-нибудь на старости лет папа Джон раскроет тебе секреты, но сейчас… — я сделал многозначительную паузу и показал на дверь. — За работу! Долг зовет, Роберт, и я не позволю тебе не ответить на его зов!

Он, улыбаясь, отправился к себе. В дверях низко поклонился и развел руки в стороны.

— Твой вечный раб, о господин!

Я засмеялся. Когда Боб вышел, я развернулся на стуле и посмотрел в окно. Славный денек! Мимо прошла красивая девушка. Именно такие дни изображают на рекламных плакатах, зазывающих на побережье — красивая девушка с ослепительной улыбкой и словами: «Добро пожаловать в Калифорнию!» Я встал со стула и уселся на подоконник. Затем свистнул.

Она оглянулась и посмотрела на меня. Улыбнулась и помахала рукой. Я Помахал в ответ. Легкий ветерок донес слова:

— Привет, Джонни.

Красавица двинулась дальше танцующим шагом. Она тоже относилась к людям кино, моим коллегам.

Я сел за стол и закурил. Давно я не чувствовал себя так замечательно.

Почти в десять зазвонил зуммер внутренней связи. Лампочка на пульте показала, что это Ронсен.

— Да, Ларри?

— Ты никуда не собираешься в ближайшее время? — растерянно спросил он. В голосе Ронсена слышалась непривычная для него робость. — Я хочу поговорить.

— Спускайся, Ларри, — добродушно пригласил я и улыбнулся. — Я всегда рад поболтать с тобой.

Когда он спустился, на его лице была написана тревога и изумление. Одного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы понять, в чем дело. Константинов уже звонил.

— Джонни, произошла ужасная ошибка! — едва войдя в кабинет, воскликнул он.

Я притворился, что ничего не понимаю, удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на него.

— Ошибка? — сладким голосом переспросил я. — О чем ты?

Ларри изумленно уставился на меня.

— Ты что, не читал газеты?

Я покачал головой. Его лоб блестел от пота. Еще бы — три миллиона не шутки!

— Правление все перепутало, — быстро сказал Ронсен. — Они не имели права выбирать в совет директоров Рота и Фарбера без твоего согласия.

Я наслаждался его растерянностью. Мне нравилось наблюдать, как он юлит. У него это здорово получалось.

— Жаль, — наконец медленно проговорил я.

— Что ты имеешь в виду? — Выражение тревоги на его лице усилилось.

— Помнишь, что я сказал в пятницу? «Если их введут в правление, я ухожу». — Я сделал паузу. — Мне очень жаль, но теперь я ухожу.