Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 97)

– Боже мой! – откликается Овечка. – Конечно, ему непросто. Когда четырнадцать месяцев сидишь без работы…

– Все наладится, – уверяет Яхман. – Теперь, когда я снова в здешних местах, мы что-нибудь придумаем.

– А вы уезжали, герр Яхман? – интересуется Овечка.

– Да, немного путешествовал. – Яхман встает и подходит к кроватке Малыша. – Загадка, как папаша может где-то пропадать, когда у него такое чудо лежит в кроватке!

– Да бог с вами, герр Яхман, – говорит Овечка. – Малыш, конечно, прелесть что такое, но всю жизнь сводить к ребенку? Знаете, я ведь днем хожу шить…

– Еще чего! Бросайте это дело!

– …днем хожу шить, а он занимается хозяйством, и готовкой, и ребенком. Он не жалуется, он даже с некоторым удовольствием все это делает, но что это за жизнь для него? Скажите, Яхман, неужели так будет всегда – мужчины будут сидеть дома и заниматься хозяйством, а женщины – работать? Это же невозможно!

– Да ну, – отвечает Яхман. – Почему же невозможно? В войну женщины тоже работали, а мужчины убивали друг друга, и всем казалось, что так и надо. Нынешний порядок даже лучше.

– Не все считали, что так и надо.

– Ну, почти все, барышня. Таков человек: он ничему не учится, из раза в раз совершает одни и те же глупости. И я не исключение. – Яхман делает паузу. – Я вот, например, снова с вашей свекровью съезжаюсь.

Овечка неуверенно говорит:

– Что ж, герр Яхман, вам виднее. Может, это не такая уж и глупость. Она умная, интересная женщина…

– Дура она, – злобно обрывает Яхман. – Круглая дура! Что вы, барышня, понимаете… вам и невдомек! А, что уж там…

Он погружается в свои мысли.

После долгой паузы Овечка обращается к гостю:

– Да не дожидайтесь вы, герр Яхман. Десятичасовой поезд уже прошел. Я правда думаю, что милый малость загулял. У него сегодня и денег с собой много было.

– Что-что? Много денег? У вас их много?

Овечка смеется:

– Ну, по нашим меркам много, герр Яхман. Двадцать марок. Двадцать пять. На эту сумму можно погулять.

– О да, погулять так погулять… – мрачно тянет Яхман.

И снова долгое молчание.

Спустя еще некоторое время Яхман поднимает голову:

– Вы волнуетесь, Овечка?

– Конечно, волнуюсь. Сами увидите, что с моим мужем стало за два года. А ведь он очень достойный человек…

– Факт.

– Затоптали его совсем, непонятно зачем… Если он еще и пить начнет…

Яхман задумывается.

– Не начнет, – говорит он. – Пиннеберг всегда такой… чистый, а пьянство – это грязь и пакость, это не для него. Разок оступиться может, но чтобы по-настоящему уйти в запой – нет…

– Поезд в половине одиннадцатого тоже прошел, – замечает Овечка. – Я начинаю бояться.

– Не бойтесь, – успокаивает ее Яхман. – Пиннеберг пробьется.

– Через что? – сердито спрашивает Овечка. – Через что он пробьется? Все, что вы говорите, Яхман, это неправда, вы меня просто утешаете. Очень плохо, что он сидит здесь, в этой дыре, и ему нечем заняться, и не за что биться. Он может только ждать – а зачем, чего? Да ничего. Ждать, и все.

Яхман долго смотрит на Овечку, повернув к ней свою огромную львиную голову, смотрит не отводя глаз.

– Будет вам все время о поездах думать, барышня, – говорит он. – Приедет ваш муженек, никуда не денется.

– Дело не только в выпивке, – продолжает Овечка. – Плохо, если он напьется, но это не самое страшное… Поймите, он совершенно раздавлен, вдруг с ним что-то нехорошее случится? Он сегодня должен был зайти к Путтбреезе, тот мог наговорить ему гадостей, а его это в последнее время всегда выбивает из колеи… Вдруг он не выдержит, Яхман, вдруг он…

Она смотрит на него, широко распахнув глаза. И глаза эти мгновенно наполняются слезами: крупные прозрачные капли катятся по щекам, нежные волевые губы дрожат, дрожат неудержимо.

– Яхман, – шепчет она, – а вдруг он…

Яхман встает, подходит сзади, хватает ее за плечи.

– Будет вам, барышня, будет… – говорит он. – Это невозможно. Он на это не способен.

– Возможно все что угодно. – Она резким движением сбрасывает его руки. – Поезжайте лучше домой. Вы только деньги теряете, дожидаясь. С нами случилось несчастье.

Яхман ничего не отвечает. Он расхаживает по комнате: два шага туда, два шага обратно. На столе лежит жестяная коробка из-под сигарет со старыми картами, которые так любит Малыш.

– Как вы сказали, – спрашивает Яхман, – Малыш называет карты?

– Какой Малыш? А, Малыш! Та-ты он про них говорит.

– Давайте я вам на татах погадаю – ну, на картах в смысле, – с улыбкой предлагает Яхман. – Готовьтесь, будущее преподнесет вам приятные сюрпризы.

– Ну да, конечно, – отмахивается Овечка. – Вас ждет неожиданный доход. Пособие по безработице за следующую неделю.

– Я сейчас большими средствами не располагаю, – признается Яхман. – Но восемьдесят марок, может, девяносто могу дать. – И тут же поправляется: – В смысле взаймы.

– Очень любезно с вашей стороны, Яхман, – говорит Овечка. – Нам бы они пригодились. Но поймите, деньги ничего не исправят. Мы и так выживаем. Сами по себе деньги нам не помогут. Поможет работа, поможет искра надежды. А деньги… от них толку не будет.

– Это потому, что я снова сошелся с вашей свекровью? – спрашивает Яхман и в глубокой задумчивости смотрит на Овечку.

– И поэтому тоже, – отвечает Овечка. – И поэтому тоже. Я должна оберегать его от всего, что может усилить его страдания, Яхман. Поймите меня.

– Я понимаю, – говорит Яхман.

– Но самое главное, – замечает Овечка, – что они правда ничем не помогут, эти деньги. Ну поживем мы чуть лучше шесть-восемь недель – что это изменит? Ничего.

– Может, мне удастся пристроить его на работу, – задумчиво рассуждает Яхман.

– Ах, герр Яхман, – говорит Овечка, – вы, конечно, из лучших побуждений… Но не трудитесь. Если снова получится, то пусть будет без обмана и лжи. Йоханнесу нужно избавиться от страха, он должен снова почувствовать себя свободным.

– Ну да… – мрачно произносит Яхман. – Какой роскоши вы по нынешним временам захотели – без обмана и лжи! На это я, пожалуй, и правда не способен.

– Вот послушайте, – горячится Овечка. – Местные воруют лес на дрова. Честно говоря, ничего особенно дурного я в этом не вижу, но мужу сказала: «Не надо тебе этого». Нельзя опускаться, Яхман, нельзя опускаться. Нужно себя сохранить. Роскошь – да, может быть, но это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить, и я от нее не откажусь, и тогда ничего дурного не случится, Яхман.

– Барышня… – говорит Яхман.

– Вот Малыш лежит в кроватке. Представьте: все наладилось, милый воспрянул, у него снова есть работа, которая доставляет радость, и он снова приносит в дом деньги. Ведь он всегда будет помнить: «Вот до чего я дошел, вот каким я был». Дело же не в дровах, Яхман, дело не в законах – что это за законы такие, по которым нас безнаказанно уничтожают, а мы, если срубим дров на три марки, загремим в каталажку? Тоже мне преступление, курам на смех…

– Барышня… – опять начинает Яхман.

– Но муж на это не способен! – возбужденно восклицает Овечка. – Он весь в отца, от матери в нем ничего. Мама мне сто раз рассказывала, каким щепетильным был ее муж. И в работе – он служил в адвокатской конторе начальником канцелярии, и все у него всегда было в идеальном порядке, комар носа не подточит. И в жизни. Если утром приходил счет, он в тот же вечер бежал платить. «А вдруг я умру, – говорил он, – счет вернется, и кто-то, не дай бог, скажет, что я был непорядочным человеком». Йоханнес точно такой же. Так что это не роскошь, Яхман, он должен сохранить себя, и даже если сейчас ему иногда кажется, что он может быть как все, – нет, не может. Он должен остаться честным. Я буду за этим следить, Яхман, и он не согласится на работу, замешанную на обмане. А другой вы же ему не найдете, Яхман?

– Вот что я здесь делаю? – спрашивает Яхман. – Зачем сижу? Чего дожидаюсь? Здесь все правильно, вот бы везде так было! Вы такая правильная, барышня, абсолютно правильная. Все, еду домой.

Но он никуда не едет. Даже не поднимается со стула, только смотрит на Овечку широко открытыми глазами.

– Сегодня в шесть часов утра, Овечка, – признается он, – меня выпустили из каталажки. Год отсидел, барышня.

– Яхман, – говорит Овечка, – когда вы в то воскресенье пропали, я что-то в этом роде заподозрила. Не сразу, конечно, но мысль такая мелькала. Понимаете, – мнется она, – вы такой…

– Конечно, такой, – соглашается Яхман.

– С теми немногими, кто вам по душе, вы чудесный человек, но со всеми остальными, вероятно, вовсе и не чудесный…

– Верно, – опять соглашается Яхман. – Но вы мне по душе, барышня.