Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 98)
– Вы любите весело пожить, любите иметь много денег, чтобы вокруг все время что-то происходило и вам было чем заняться, – это, конечно, ваше дело… Но когда мама сказала, что вы в розыске, я тут же поняла, что она не врет.
– К тому времени я уже сидел в предвариловке. Меня сцапали в номерах, куда я поехал с той девицей, помните? Приехал наряд уголовной полиции и принял меня. А знаете, кто на меня заявил?
– Наверняка мама?
– Конечно, мама. Фрау Мари, она же Мия Пиннеберг. Такие дела, Овечка: я налево сходил, а мама, когда ревнует, сущий дьявол. По правде говоря, она тоже немного посидела, но ничего серьезного, четыре недели.
– И теперь вы возвращаетесь к ней? Впрочем, понимаю. Вы дополняете друг друга.
– Верно, барышня. Именно что дополняем. Женщина она, представьте себе, роскошная. Даром что жадная и эгоистка. Мне это даже нравится! Вы вот знаете, что у мамы в банке больше шестидесяти тысяч марок?
– Что?! Больше шестидесяти тысяч?
– Да, а вы как думали? У мамы есть голова на плечах, мама откладывает деньги, мама не желает зависеть от других! Как я могу к ней не вернуться? Для такого, как я, лучшего товарища не найти, с ней хоть в бой, хоть на разбой…
– А если опять приревнует? В тюрьме наверняка не курорт.
– Придется соблюдать осторожность. И потом, в нашем деле каталажка – профессиональный риск. Я же не в первый раз там оказываюсь, Овечка.
На некоторое время повисает молчание, потом Яхман вдруг встает и говорит:
– Ну, доброй ночи, Овечка. Я поеду.
– Доброй ночи, Яхман. Пусть у вас все будет хорошо. Очень-очень хорошо!
Яхман передергивает плечами.
– К пятидесяти годам все сливки кончаются. Остается только снятое молоко, обрат, баланда. – Он делает паузу. И говорит небрежно: – На вас-то мне рассчитывать нечего, да, Овечка?
Овечка улыбается ему, улыбается самой сердечной улыбкой.
– Нет, Яхман, конечно нет. Мы с Йоханнесом…
– Не переживайте за него. Придет! Вот-вот будет! Пока, моя Овечка. Может, еще свидимся!
– До свидания, Яхман. Обязательно свидимся. Когда жизнь наладится. И кстати, не забудьте чемоданы, вы же ради них приехали.
– Ради них, барышня. Вы, как всегда, правы. Абсолютно.
Овечка все-таки выходит с ним в сад, заспанный шофер не сразу заводит остывший двигатель, они молча стоят около машины. Потом еще раз жмут друг другу руки, еще раз прощаются. Овечка провожает взглядом свет фар, тот все удаляется и удаляется, шум мотора еще некоторое время слышен, а потом все стихает, и остается только темнота.
Небо ясное, звездное, слегка подмораживает. Во всем поселке, сколько хватает глаз, ни огонька – только за спиной, в окне садового домика, теплится мягкий красноватый свет керосиновой лампы.
Овечка стоит, пока Малыш спит, – чего-то ждет? Но чего ей ждать? Последний поезд ушел, милый теперь приедет не раньше утра – загулял, бывает. Всякое бывает. Можно вернуться в дом и лечь. А можно остаться ждать. Все равно, какая разница.
В дом Овечка не идет. Она стоит, что-то в этой молчащей ночи наполняет сердце тревогой. Вон звезды, горят в холодном воздухе, мерцают – ну и пусть себе. Кусты в саду и у соседей сжались, превратились в сгустки мрака, домик на ближайшем участке напоминает темного грузного зверя.
Ни ветерка, ни шороха, ничего, сзади, далеко-далеко по рельсам катится поезд, и от этого здесь еще тише, еще беззвучнее, и Овечка чувствует: она не одна. Кто-то, как и она, притаился, замер в этом мраке. Дышит ли? Нет, дыхания не слышно. Но кто-то здесь все же есть.
Вот сирень, вот еще сирень. С каких это пор между двумя кустами сирени вырос третий?
Овечка делает шаг, сердце у нее колотится, но голос звучит спокойно:
– Милый, это ты?
Куст, этот лишний куст, стоит неподвижно, и вдруг робко шевелится, и милый спрашивает хрипло, запинаясь:
– Он уехал?
– Да, Яхман уехал. Ты давно здесь ждешь?
Пиннеберг не отвечает.
На некоторое время оба замирают. Овечка пытается разглядеть лицо мужа: ничего не видно. Но от неподвижного силуэта исходит опасность, нечто более темное, чем ночь, более грозное, чем эта незнакомая неподвижность такого знакомого человека.
Овечка стоит не шевелясь.
Потом спрашивает как ни в чем не бывало:
– Пойдем внутрь? Я замерзла.
Он не отвечает.
Овечка понимает: что-то случилось. Дело не в том, что милый напился, вернее, не только в том, что напился, потому что он, вероятно, все-таки напился. Но случилось что-то еще – что-то ужасное.
Вот он стоит, ее милый, ее любимый, ее любимый молодой муж, прячется в темноте, словно раненый зверь, и не решается выйти на свет. В конце концов они его добили.
Она произносит:
– Яхман просто заехал за чемоданами. Он больше не вернется.
Но Пиннеберг не отвечает.
И они стоят дальше, внизу по шоссе едет машина, сначала далеко, потом звук приближается, делается все громче – и снова удаляется и затихает. Овечка размышляет: «Что мне сказать? Хоть бы слово произнес!»
И говорит:
– Я сегодня штопала у Кремеров, ты же помнишь?
Он не отвечает.
– То есть не совсем штопала. У нее есть отрез ткани, я его раскроила и шью ей домашнее платье. Она очень довольна, хочет подарить мне свою старую швейную машинку и порекомендовать всем знакомым. За одно платье я получу восемь марок, а может, все десять.
Она ждет. Долго ждет. Говорит осторожно:
– Если все получится, сможем зарабатывать неплохие деньги. Может, даже выбьемся из этой грязи.
Он делает какое-то движение, но вновь застывает и стоит молча.
Овечка ждет, на сердце у нее тяжело, ей холодно. Сил утешать больше нет. Все напрасно. Что толку бороться? Ради чего? Мог бы и за дровами с Крюмной сходить…
Она снова закидывает голову и видит россыпь звезд, небо спокойное и торжественное, но страшно чужое, огромное и далекое.
Она пробует еще раз:
– Малыш весь вечер о тебе спрашивал. Начал говорить не «пеп-пеп», а «пап-па»!
Милый молчит.
– Ох, милый, милый! – восклицает она. – Ну в чем дело? Скажи хоть слово своей Овечке! Разве меня больше нет?! Разве мы друг другу теперь чужие?
Ах, что толку! Ни шага навстречу, ни слова, наоборот, он словно отдаляется, все больше и больше.
Холод охватывает Овечку, она промерзла насквозь, до костей. Позади – теплый красноватый свет в окне, там спит Малыш. Эх, дети ведь тоже нас покинут, они с нами совсем ненадолго – лет на шесть? На десять? Кругом сплошное одиночество…
Она идет на красноватый свет – а куда еще идти, что еще остается?
За спиной раздается слабый голос:
– Овечка…
Она продолжает идти – все бесполезно – она не останавливается.
– Овечка!
Она не останавливается. Вот домик, вот дверь, еще шаг, рука нажимает на ручку…
Ее крепко обнимают сзади, милый прижимает ее к себе, он всхлипывает, он лепечет: