Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 87)
Пиннеберг молча смотрит на него.
Герр Шпаннфусс улыбается.
– Взгляд у вас, конечно, очень выразительный, герр Пиннеберг. Но хотелось бы услышать и устное подтверждение. Мы друг друга поняли?
– Да, – тихо говорит Пиннеберг.
– Прекрасно, можете идти.
И Пиннеберг уходит.
Овечка сидит в своей маленькой крепости и штопает носки, Малыш лежит в своей кроватке и спит. На душе у нее неспокойно. Пиннебергу в последнее время скверно: дерганый, подавленный, он то заводится с пол-оборота, то ходит пришибленный. На днях хотела сделать ему приятное, купила немного селедочного салата. Выставила на стол, а он раскричался: они что, миллионеры? Бутерброда с маргарином ей уже мало? У него забот полон рот, а она…
После того случая он с утра до вечера ходит притихший и понурый, разговаривает с ней очень ласково, все его существо молит о прощении. Приносить извинения незачем, в них нет никакой необходимости. Они – единое целое, их ничем не разделить, сказанное сгоряча слово может лишь задеть, но ничего не разрушит.
Овечка штопает носки. Штопать их вообще-то бессмысленно, особенно носки мужа – там дырка на дырке, и «не дыры, а пропасти», как она выражается. Она просила отдавать ей носки сразу, при первой же крохотной прорехе, пока ее легко зашить. Когда дела шли лучше, он за этим следил, но теперь на все махнул рукой, и вот результат – дырка на дырке. Овечка и это понимает: его гложет тревога, он ни о чем другом думать не может, одержим этой нормой продаж, все остальное побоку.
Раньше все было по-другому. Они были юны, влюблены, любовь наполняла их жизнь светом, сверкала серебряной жилой даже в самой темной породе. А теперь все разлетелось на куски – груды серого щебня и лишь изредка сверкающий осколок. И снова щебень. И снова осколок былого сияния. Они все еще юны, все еще любят друг друга так же, как раньше, а может, даже сильнее, они ведь так друг с другом срослись – но осталось ли в их жизни место смеху? Да и как смеяться – искренне смеяться – в этом мире оздоровителей экономики, которые наделали столько ошибок, и маленьких людей, униженных, растоптанных, которые трудились изо всех сил?
«Капелька справедливости не помешала бы», – думает Овечка.
И пока она так думает, снаружи доносится крик – это крик Путтбреезе, причем Путтбреезе ругается с женщиной. Что-то знакомое чудится Овечке в ее высоком пронзительном резком голосе, она прислушивается – нет, вроде бы речь о каком-то шкафе…
Но тут Путтбреезе зовет ее. Кричит:
– Эй, хозяюшка! – И во всю глотку: – Фрау Пиннеберг!
Овечка поднимается, идет к лестнице, бросает взгляд вниз. Да, все же это тот самый голос – внизу рядом с мастером Путтбреезе стоит ее свекровь, фрау Пиннеберг-старшая, и, похоже, они страшно недовольны друг другом.
– Старуха рвется к вам, – говорит мастер, тыча в нее своим корявым большим пальцем, и ретируется. Раз – и нет его, он даже дверь на улицу захлопывает, так что женщины остаются в кромешной тьме.
Но через некоторое время глаза привыкают, Овечка различает внизу коричневый костюм с модной круглой шляпкой, а под ней – очень белое жирное лицо.
– Добрый день, мама, ты к нам? Йоханнеса нет дома.
– Ты что, намерена так и беседовать со мной сверху? Может, объяснишь, как к вам попадают?
– По лестнице, мама, – говорит Овечка. – Она прямо перед тобой.
– А другого пути нет?
– Другого нет, мама.
– Вот это да! Что-то я совсем перестаю понимать, почему вы съехали от меня. Ну ладно, об этом мы еще поговорим.
Впрочем, ступеньки она одолевает без труда, фрау Пиннеберг-старшей они нипочем, просто она решила сразу высказать свою точку зрения. Взобравшись на крышу кинозала, она вглядывается в перекрестье пыльных стропил, где клубится тьма.
– Вы что, живете
– Нет, мама, вон там, за дверью. Хочешь взглянуть?
Она открывает, фрау Пиннеберг входит, озирается.
– Ну-ну. В конце концов, каждый сам решает, как жить.
– Да, мама, – говорит Овечка. Если милого не задержат на работе, он будет дома через четверть часа. Ей очень хочется, чтобы он пришел поскорее. – Не хочешь раздеться, мама?
– Нет уж, спасибо. Я зашла всего на две минуты. В гости вы меня не звали… Да и вообще так со мной обошлись…
– Нам очень жаль… – неуверенно начинает Овечка.
– А мне нет! Мне – нет! – перебивает фрау Пиннеберг. – Я вообще не об этом пришла говорить. Хотя, конечно, это хамство – вот так бросить меня безо всякой помощи по хозяйству. Вы еще и ребенка завели?
– Да, сыну скоро полгода. Его зовут Хорст.
– Хорст! Предохраниться вы, конечно, не могли?
Овечка смотрит на свекровь твердым взглядом. Она лжет, но тем тверже ее взгляд:
– Мы вполне могли предохраниться.
– Вот как! Для начала было бы неплохо оценить свои финансовые возможности… Я, во всяком случае, считаю, что это безответственно – произвести ребенка на свет без гроша за душой. Но, конечно, если вам это в радость, то мне-то что, рожайте хоть дюжину.
Она подходит к кроватке и злобно смотрит на ребенка. Овечка уже поняла, что разговора не получится. Обычно свекровь вела себя с ней хоть мало-мальски прилично, но сегодня… Она явно настроена поскандалить. Может, даже лучше, если милый задержится.
Фрау Пиннеберг наконец закончила осмотр ребенка.
– Это кто? – спрашивает она. – Мальчик или девочка?
– Парнишка, – отвечает Овечка. – Хорст.
– Ах вот как, – ядовито говорит фрау Мари Пиннеберг. – Я так сразу и подумала. На вид такой же бестолковый, как папаша. Что ж, раз тебе нравится…
Овечка молчит.
– Мое дорогое дитя, – говорит фрау Пиннеберг и садится, – нет ни малейшего смысла на меня дуться. Я всегда говорю, что думаю. А вот и ваш роскошный туалетный столик… Похоже, другой мебелью вы так и не обзавелись… Иногда я думаю, что с моим мальчиком надо подобрее, он же не виноват, что родился ненормальным. Туалетный столик… – повторяет она язвительно, окидывая несчастный столик таким взглядом, что даже странно, как от него не вздыбился шпон.
Овечка молчит.
– Когда придет Яхман? – вдруг спрашивает фрау Пиннеберг – так резко, что Овечка вздрагивает. Фрау Пиннеберг довольна. – Вот видишь, от меня ничего не скроешь, я и нору вашу нашла, я все знаю. Так когда придет Яхман?
– Герр Яхман, – говорит Овечка, – переночевал здесь пару раз много недель назад. И с тех пор не появлялся.
– Так-так, – насмешливо говорит фрау Пиннеберг. – И где же он сейчас прячется?
– Понятия не имею, – отвечает Овечка.
– Значит, не имеешь понятия. – Фрау Пиннеберг сбавляет обороты, но ей становится жарко – она даже расстегивает жакет. – И сколько он тебе платит, чтобы ты держала рот на замке?
– Даже отвечать на такие вопросы не буду, – отрезает Овечка.
– А я на тебя полицию напущу, деточка! – заявляет фрау Пиннеберг. – Им-то ты живо все выложишь! Он в розыске, чтобы ты знала, – шулер, мошенник! Или он наплел, что его привела сюда любовь к тебе?
Эмма Пиннеберг стоит у окна и смотрит на улицу. Нет, пусть уж лучше муж приходит поскорее, в одиночку ей его мать не выпроводить. А он сможет.
– Вот увидите, вас он тоже обведет вокруг пальца! Он каждого норовит обмануть – каждого! Таких вероломных мужиков свет не видывал! – Ее тон заметно меняется.
– В последний раз я видела герра Яхмана больше двух месяцев назад, – произносит Овечка.
– Овечка, – просит фрау Пиннеберг, – Овечка, если ты знаешь, где он, пожалуйста, Овечка, скажи мне… – Она переводит дыхание. – Овечка, пожалуйста, скажи мне, где Хольгер?
Овечка оборачивается и смотрит на свекровь.
– Я не знаю. Я правда не знаю, мама!
Они сверлят друг друга взглядами.
– Ладно, – говорит фрау Пиннеберг, – я хочу тебе верить. Я верю тебе, Овечка. Он правда ночевал тут всего два раза?
– По-моему, даже один, – отвечает Овечка.
– А что он обо мне говорил? Скажи, пожалуйста, сильно меня ругал?
– Вообще не ругал, – говорит Овечка. – Даже не упоминал. Ни слова о тебе не сказал.
– Ни слова, – повторяет свекровь. – Ни слова. – Она смотрит перед собой невидящим взглядом. – Кстати, а мальчонка-то у вас славный получился, – ни с того ни с сего заявляет она. – Уже говорит?
– В полгода, мама?