Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 86)
– Я никогда не общалась с ним на рабочем месте!
– Ну-ну, – с улыбкой отзывается герр Шпаннфусс.
– Никогда, ни разу… Ни единого! Герр Мацдорф работает на четвертом этаже, а я на первом. Нам и пересечься-то негде!
– А в обед? – визгливо осведомляется герр Леман. – В обед, в столовой?
– Тоже нет, – поспешно уверяет фрейлейн Фишер, – тоже нет! Никоим образом! У нас обед в разное время!
– Ага, – говорит герр Йенеке. – Ну, во всяком случае, очевидно, что вы этим вопросом интересовались и, несомненно, огорчались по этому поводу. А когда мысли не о том, страдают продажи. Да-да…
Герр Йенеке делает паузу и глядит на девушку, которая тем временем немного успокоилась: может, и пронесет. Пиннеберг тоже думает, что пронесет. Дружба между сотрудниками, которых в универмаге более восьмисот, все-таки не преступление.
Или преступление? Во всяком случае, герр Йенеке еще не закончил, он берет со стола лист бумаги – кажется, это письмо, – читает про себя, а потом озвучивает:
– К сожалению, в этом анонимном послании сказано еще кое-что. – Он прерывается. И добавляет – такое ощущение, что специально для Пиннеберга: – Анонимки, безусловно, штука отвратительная. Лучше, конечно, выбрасывать их, не читая. Но, увы, бывают случаи, когда автору можно только сказать спасибо за своевременный сигнал. Хотя узнай мы, кто это пишет, его бы, разумеется, сразу уволили. Гнусная это привычка – строчить анонимки…
Поучительная часть, похоже, окончена, герр Йенеке опускает руку с письмом и возвращается к его содержанию. Требует очень сухо:
– Так вот, фрейлейн, сейчас я вас убедительно прошу сказать правду – лгать не имеет никакого смысла: вы состоите в интимных отношениях с герром Мацдорфом?
Пиннеберг переводит глаза с одного начальственного лица на другое. Все трое буравят девушку взглядами: и Леман, раздраженный, морщинистый, и оптимизатор, серьезный, с безучастно-самоуверенным выражением лица, и герр Йенеке – аккуратный, серьезный, строгий, деловитый.
Девушка отступает, заслонившись рукой.
– Стоять! – велит Йенеке. – Думаете, это так просто? Убежать, и все? Когда совершаете такие поступки, будьте готовы за них отвечать, а не бегать. – Он переводит дух. – Так значит, вы имели с Мацдорфом половые сношения? Вы, вероятно, полагаете, что у нас тут публичный дом? И сотрудников мы нанимаем, чтобы вам было из кого выбрать, так?
Девушка молчит. Смотрит на троих мужчин, задрав маленькое побелевшее лицо. Сглатывает, но не говорит ни слова.
Повисает долгая пауза. Пиннебергу тоже больше всего хочется удрать.
– Фрейлейн Фишер, – вступает герр Шпаннфусс, и голос у него серьезный, но по-деловому спокойный, – универмаг Манделя вас кормит и одевает, универмаг Манделя обеспечивает основу вашего существования. Логично ожидать, что вы и словом и делом будете в первую очередь преданы универмагу Манделя. Даже не из благодарности – но ради вашего же блага. Потому что, когда вы причиняете вред универмагу Манделя, вы причиняете вред самой себе.
Долгая пауза. Он продолжает:
– Своим… поведением вы уже нанесли универмагу ущерб, а если бы мы продолжили вам попустительствовать, то могли бы его усугубить. Не знаю уж, где вы устраивали свои… свидания с герром Мацдорфом – скорее всего, в какой-нибудь гостинице. Что, если бы вас там увидели наши покупатели? И им неловко, и вам неловко, а универмагу – ущерб. А вдруг вы – назовем вещи своими именами – оказались бы в положении? Вы не смогли бы работать как раньше – опять ущерб. На продавце висят алименты, ему не хватает на жизнь, он требует повышения зарплаты, думает только о своих проблемах, хуже работает – снова ущерб. С какой стороны ни посмотри, – говорит герр Шпаннфусс, – вы саботировали интересы фирмы, поэтому мы…
Снова пауза, начальники переглядываются. Девушка бледная, она больше не плачет, глаза у нее огромные. Пиннеберг, тоже белый как мел, видит, как рука, которую она держит за спиной, сжимается и разжимается, сжимается и разжимается.
– Поскольку вы действовали в ущерб фирме, – верещит герр Леман, – согласно параграфу семь договора найма мы имеем право на увольнение без уведомления. И этим правом мы намерены воспользоваться. Вы уволены, фрейлейн Фишер.
Девушка стоит совершенно белая, глаза широко открыты, губы дрожат, рука за спиной все сжимается и разжимается.
– Зайдите в отдел кадров по соседству, получите свои документы и расчет.
Девушка делает шаг к двери.
– Минуточку! – кричит герр Йенеке. И скороговоркой сообщает: – Чтобы вы не думали, что мы к вам несправедливы: герр Мацдорф, разумеется, тоже будет немедленно уволен. Он придет позже, мы специально вызвали его на более позднее время. Можете идти.
Девушка уходит, дверь за ней закрывается – все. «Теперь моя очередь, – думает Пиннеберг. – Теперь моя очередь…» Сердце начинает гулко колотиться.
Но до него дело пока не доходит – начальство ведет себя так, словно Пиннеберга тут нет.
– На ее место кого-нибудь искать? – спрашивает герр Леман.
– Да, – отвечает герр Шпаннфусс, – целиком сократить ставку не удастся. Сколько она получала?
– Восемьдесят марок в месяц, – говорит герр Леман.
– Найдите кого-нибудь на пятьдесят. Больше не нужно. Желающих и так предостаточно.
– Будет сделано, – отвечает герр Леман.
Все трое поднимают глаза и смотрят на Пиннеберга. Тот делает два шага вперед.
– Слушайте, Пиннеберг, – говорит Шпаннфусс уже совсем другим тоном: без малейшей отеческой озабоченности, нет, просто грубо, – вы сегодня опять опоздали на полчаса. Я никак в толк не возьму: что вы хотите этим сказать? Демонстрируете нам, что на универмаг Манделя вам наплевать, наплевать и начхать? Так скажите прямо, молодой человек, прошу вас! – Он делает широкий жест рукой.
Пиннеберг решил было, что теперь уже все равно, что его выгонят в любом случае. Но теперь бормочет тихо и сдавленно:
– Я прошу прощения, герр Шпаннфусс, ночью ребенок заболел, пришлось бежать за медсестрой…
Он обводит начальников беспомощным взглядом.
– Ребенок, вот как, – говорит Шпаннфусс. – В этот раз заболел ребенок. Четыре недели назад – ну, может, шесть, – вы опоздали из-за жены. Через две недели у вас бабушка помрет, а через месяц тетка ногу сломает… – Он делает паузу. И с новыми силами продолжает: – Вы переоцениваете заинтересованность фирмы в вашей частной жизни. Ваша частная жизнь для универмага Манделя не представляет ни малейшего интереса. Устраивайте свои дела как-нибудь так, чтобы они не отнимали рабочее время. – Снова пауза. Затем: – Ведь фирма и обеспечивает вашу частную жизнь, молодой человек! Поэтому сначала фирма, потом еще раз фирма, на третьем месте тоже фирма – а уж потом делайте что хотите. Вы живете за наш счет, уважаемый, мы взяли на себя заботу о вашем пропитании, поймите наконец! За зарплатой-то вы всегда вовремя приходите. По крайней мере, герр Леман ни разу мне не докладывал, чтобы вы на полгода опоздали.
Он слегка улыбается, и оба его коллеги тоже улыбаются. Пиннеберг понимает, что хорошо бы и ему сейчас улыбнуться, но при всем желании не может.
Герр Шпаннфусс подытоживает:
– Одним словом, запомните: еще одно опоздание – и вылетите на улицу без уведомления. Посмотрим, как вам понравится околачиваться на бирже. У нас таких, как вы, целая очередь… Можете идти.
Пиннеберг медленно идет к двери. Они оставили его в живых – еще раз. И вроде бы надо радоваться, но он не рад, он чувствует, что это лишь отсрочка. Рано или поздно это случится, он ведь пустое место, так что когда-нибудь это все равно произойдет, и иногда почти хочется, чтобы этот момент наступил побыстрее и уже остался позади.
«Они выпивают из людей все соки, – мрачно думает он, – места живого не оставляют, и, если все свершится побыстрее, может, хоть что-то уцелеет». Внезапно ему вспоминается утро в Малом Тиргартене – утро, когда он получил это место. Да, все так.
– Стойте! – командует герр Шпаннфусс.
Пиннеберг успел передумать много мыслей, но за все это время сделал лишь пару шагов, только дошел до двери. Он оборачивается и смотрит на начальников.
У герра Шпаннфусса в руках карточка – розовая картотечная карточка с какими-то цифрами и расчетами. Эти цифры и расчеты в концентрированном виде отражают профессиональные достижения Йоханнеса Пиннеберга.
– Герр Йенеке жалуется, Пиннеберг, что у вас сильно упала выручка. Вы еле дотягиваете до нормы.
Пиннеберг смотрит на троих мужчин, слова вертятся на языке, но он ничего не говорит.
– Ваша выручка постоянно падает, Пиннеберг, – говорит Шпаннфусс. – По сравнению с весной обеспечиваемая вами среднемесячная прибыль упала почти на шестьдесят марок…
«Ого», – думает Пиннеберг.
– Я попрошу герра Йенеке, – говорит Шпаннфусс, – повнимательнее за вами присматривать, чтобы вернуть стимул к усердной работе. А частную жизнь вам придется несколько ограничить. – Пауза. И очень энергично: – Я позволю себе, герр Пиннеберг, выразить восхищение вашими прежними успехами – вы каждый месяц превышали норму на сто марок! Для такого виртуозного продавца, как вы, четыре марки в день, разумеется, не составят проблемы. – И очень решительно: – Но если вы опять с трудом дотянете до нормы, придется нам сделать вывод, что частная жизнь вас слишком затянула, и принять соответствующие меры. Мы поняли друг друга, герр Пиннеберг?