Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 88)
– А что? Рано еще? Я уже все позабыла, да, наверное, и не знала никогда. Но погоди…
Повисает долгая пауза. Пауза тянется и тянется, в ней таится что-то опасное – угроза, злоба, страх.
– Да это же… – говорит фрау Пиннеберг, указывая на шкаф. – Это же чемоданы Яхмана! Я их узнала! Это его чемоданы… Ты лгунья! Белокурая, глазки голубые, а какая лгунья! А я-то тебе поверила! Где он? Когда явится? Для себя его приберегаешь, а дурачок Ханнес и рад? Лгунья! Лгунья!
– Мама… – ошеломленно произносит Овечка.
– Это мои чемоданы! Он мне задолжал, сотни, тысячи… Чемоданы мои! Он еще приползет, если чемоданы будут у меня…
Она тащит стул к шкафу.
– Мама… – Овечка в ужасе и пытается помешать ей.
– А ну, пусти! Немедленно пусти! Это мои чемоданы!!! – Она встает на стул, тащит за ручку первый чемодан, ей мешает бортик на верхней крышке шкафа.
– Он оставил свои чемоданы у нас! – кричит Овечка.
Но мама не слушает. Мама дергает чемодан. Бортик ломается, чемодан летит вниз, он тяжелый, она его роняет, он ударяется о кроватку, грохот, Малыш заходится криком.
– Немедленно прекрати! – кричит Овечка. Она бросается к ребенку, ее глаза сверкают. – Я тебя сейчас вышвырну…
– Это мои чемоданы! – кричит свекровь и стаскивает второй.
Овечка хватает плачущего ребенка на руки и пытается успокоиться; через полчаса ей кормить, нельзя так волноваться.
– Не трогай чемоданы, мама! – просит Овечка. – Они не твои! Они останутся здесь!
И напевает Малышу:
И опять просит:
– Не трогай чемоданы, мама!
– То-то он обрадуется, когда вечером к вам явится! – Второй чемодан тоже летит на пол. – Ага, а вот и он…
Дверь распахивается, фрау Пиннеберг поворачивается к ней.
Но на пороге не Яхман – на пороге Пиннеберг.
– Что тут происходит? – очень тихо спрашивает он.
– Мама, – отвечает Овечка, – хочет унести чемоданы герра Яхмана. Говорит, что чемоданы ее. Что герр Яхман задолжал ей денег.
– Это мама пусть с самим герром Яхманом выясняет, а чемоданы останутся здесь, – говорит Пиннеберг.
Овечка восхищается мужем и его выдержкой.
– Ну конечно! – говорит фрау Пиннеберг-старшая. – Я так и думала, что вы тут одна сатана. Пиннеберги все дураки! И не стыдно тебе быть сутенером собственной жены?!
– Милый! – умоляюще кричит Овечка.
Но в этом нет необходимости.
– Тебе пора, мама, – говорит Пиннеберг. – Нет, чемоданы оставь. Ты же не думаешь, что снесешь их с лестницы против моей воли? Так, еще шажок… С моей женой не желаешь попрощаться? Впрочем, это не обязательно…
– Да я на вас полицию напущу! Сейчас же!
– Пожалуйста, мама, осторожнее, не споткнись о порог.
Дверь захлопывается, Овечка слышит, как удаляются шаги, и напевает:
– Баю-баю, баю-бай…
А сама переживает: «Надеюсь, молоко у меня от этого не испортилось».
Она высвобождает грудь, Малыш улыбается, вытягивает губки.
И уже вовсю сосет, когда возвращается Пиннеберг.
– Все, ушла. Неужели правда полицию приведет – даже интересно… Что тут у вас произошло? Расскажи толком.
– Ты потрясающе держался, милый, – говорит Овечка. – Я такого от тебя не ожидала. Ни на миг самообладания не потерял!
Он смущается, хотя похвала заслуженная.
– Да будет тебе. Рассказывай, как все было.
Она рассказывает.
– Вполне возможно, что Яхман действительно в розыске. Но если так, то мать тоже в деле. Так что вряд ли она обратится в полицию. Кроме того, они бы уже явились…
Пиннеберги сидят и ждут. Когда ребенок наедается, его кладут в кроватку, он тормошит своего пупса. А потом засыпает. Пиннеберг снова закидывает чемоданы на шкаф, берет у мастера столярный клей и приклеивает бортик. Овечка готовит ужин. Полиция так и не появляется.
Двадцать девятого сентября Йоханнес Пиннеберг стоит за прилавком в универмаге Манделя. Сегодня двадцать девятое, завтра – тридцатое, а тридцать первого сентября не бывает. Пиннеберг занят подсчетами, лицо у него мрачное, серое. Время от времени он вынимает из кармана листок, на котором фиксирует свою ежедневную выручку, смотрит на него и считает заново. Но как ни пересчитывай, результат все тот же: за два дня, сегодняшний и завтрашний, Пиннеберг должен продать товар на пятьсот двадцать три марки пятьдесят пфеннигов, чтобы выполнить норму.
Это абсолютно невозможно, но выполнять норму все равно надо – иначе что будет с ним, с женой и ребенком? Это абсолютно невозможно, но, когда факты против него, человек начинает надеяться на чудо. Так же было давным-давно, в далекие школьные времена: Марцетус, гад, раздает проверенные контрольные по французскому, а Йоханнес Пиннеберг, тогда еще школьник, молится за партой: «Боже милостивый, сделай так, чтобы там было всего три ошибки!» (Хотя сам насчитал уже семь.)
И вот Йоханнес Пиннеберг, теперь уже продавец, снова молится: «Боже милостивый, сделай так, чтобы пришел покупатель, которому нужен фрачный костюм. И выходное пальто. И… и…»
Он как наяву видит свое жилище – маленькое бедное гнездышко, оно как бы есть, но его как бы нет. Там сидит Овечка – с тяжелой, набухшей от молока грудью, она прямо-таки сочится питательной силой, лицо у нее вдохновенное, тонкое и нежное. Малыш гулит, он веселый Милый, всякому готов улыбнуться, он покряхтывает и смеется – и всему этому конец, крышка.
Подплывает коллега Кесслер.
– Ну что, Пиннеберг, как ваши активы?
Пиннеберг даже глаз не поднимает.
– Спасибо, все хорошо.
– Ну да, – говорит Кесслер, растягивая слова. – Ну да-а-а… Рад слышать. А то Йенеке рассказывал, как вы вчера покупателя упустили, и вообще сильно отстаете от нормы, и он не намерен больше это терпеть…
Пиннеберг отвечает:
– Спасибо-спасибо, у меня все хорошо. Видимо, Йенеке хотел вас подстегнуть. У вас-то сколько?
– А я этот месяц закрыл. Потому у вас и спрашиваю. Хотел помощь предложить…
Пиннеберг стоит неподвижно. Он ненавидит Кесслера, этого подхалима, этого наушника, которому только дай пнуть ближнего.
Пиннеберг ненавидит его, ненавидит настолько, что даже сейчас, даже в теперешнем отчаянном положении у него язык не поворачивается обратиться к тому с просьбой. После продолжительной паузы он выдавливает:
– Что ж, поздравляю.
– Да, пару дней можно не бегать за покупателями, передохнуть, – гордо объявляет Кесслер и вызывающе глядит на Пиннеберга.
И надо же такому случиться, что как раз в этот момент к ним направляется покупатель – пожилой благообразный господин, бородка с проседью, одет старомодно, но элегантно.
– Господа, не поможете подобрать домашнюю куртку? Что-нибудь теплое, удобное… Цена роли не играет. Главное, чтобы цвет приличный.
Пожилой господин адресуется к ним обоим, и Пиннебергу даже кажется, что преимущественно к нему. Он говорит: