Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 84)
– Нет-нет, куда ему столько, животик-то маленький.
– И не поймешь, то ли правда что-то болит, то ли нет, – снова сомневается Пиннеберг. – А вдруг он просто притворяется, чтобы его носили на руках?
– Но, милый, мы же его никогда не носим.
– А давай проверим: положи его в кроватку, и он тут же заорет.
– Но…
– Овечка, положи! Пожалуйста, сделай как я говорю. Клади. И увидишь…
Овечка долго смотрит на мужа, потом кладет ребенка в кроватку. На этот раз даже свет тушить не приходится: Малыш тут же начинает вопить.
– Вот видишь! – злорадствует Пиннеберг.
Но Овечка все равно достает Малыша обратно и берет на руки. Пиннеберг ждет, что младенец снова успокоится, но тот продолжает кричать.
Пиннеберг застывает, глядя на него. И наконец говорит:
– Ну, знаете ли, теперь его и это не устраивает! Не угодили его светлости, поди ж ты!
– У него что-то болит, – мягко говорит Овечка. Она баюкает ребенка на руках и напевает. Он вроде бы затихает, но потом снова принимается плакать. – Милый, пожалуйста, ложись в постель; может, тебе все-таки удастся подремать…
– Ни за что!
– Пожалуйста, приляг! Ну милый, миленький, ну я тебя прошу. Мне будет гораздо спокойнее, если ты поспишь. А я днем прилягу на часок. Тебе надо выспаться…
Пиннеберг смотрит на нее. Потом похлопывает жену по спине.
– Ладно, Овечка, я лягу. Но если что, сразу буди…
Но поспать не получается. Они по очереди пытаются подремать, по очереди носят ребенка, поют, укачивают – без толку. Иногда крик превращается в тихое хныканье, но потом снова набирает обороты… Взгляды родителей встречаются над ребенком.
– Кошмар какой-то, – говорит Пиннеберг.
– Как он мучится!
– Это нечестно! Такой маленький, за что ему такие мучения?
– И помочь ничем не можешь…
Овечка вдруг пронзительно кричит, прижимая ребенка к себе:
– Малыш, крошечка мой, ну что мне сделать?
Малыш только плачет.
– Да что же с ним такое? – бормочет Пиннеберг.
– Господи, и ведь сказать не может! И показать не может, где болит! Маленький, ну покажи маме, где бо-бо? Где, солнышко?
– Какие мы дураки! – сердится Пиннеберг. – Ничего не знаем! Знали бы, может, сумели бы помочь!
– И спросить не у кого!
– Я пойду за врачом, – говорит Пиннеберг и начинает одеваться.
– У тебя же нет талона больничной кассы.
– Врач все равно обязан прийти.
– И взносы за прошлый месяц у нас до сих пор не уплачены.
– Это ему все равно, с кассой я сам разберусь.
– В пять утра никакой врач не придет. Любой скажет, что это терпит до утра, как только услышит про больничную кассу.
– Врач обязан прийти!
– Милый, если ты приведешь его в эту квартиру, по этому нашему трапу, мы неприятностей не оберемся. Чего доброго, еще заявит в полицию, что мы вот так вот живем. Да и не полезет он по этой лестнице, решит, что у тебя что-то недоброе на уме.
Пиннеберг садится на край кровати. Мрачно смотрит на Овечку.
– Да, ты права… – Он кивает. – Ну и влипли мы с вами, фрау Пиннеберг. Просто любо-дорого! Кто бы мог такое представить…
– Да что теперь, – говорит Овечка. – Не вешай нос, милый. Это сейчас все представляется в черном цвете. Не всегда же мы будем так жить.
– А все потому, – гнет свое Пиннеберг, – что мы – никто! Сидим тут совсем одни. И другие, такие же, как мы, тоже сидят поодиночке. И каждый что-то о себе воображает. Ах, были бы мы рабочими! Они называют друг друга товарищами и всегда поддерживают…
– Ну-ну, – говорит Овечка. – Я как вспомню отца – тоже всякое бывало…
– Да, конечно, – соглашается Пиннеберг. – Понимаю, у них свои недостатки. Но они хотя бы сидят в грязи и не трепыхаются. А мы, служащие? Взяли с чего-то, что мы чем-то лучше…
– Я тебе вот что скажу, – отвечает Овечка, качая ноющего Малыша на руках. – Баю-бай, баю-бай, ты мой Малыш, засыпай… Я тебе вот что скажу: я сама дочь рабочего, и мой отец – настоящий пролетарий, сколько бы сейчас ни строил из себя служащего…
– И что?
– А вот что. Тут есть разница. У рабочего мечты незатейливые – наесться от пуза, надеть приличный костюм, выпить кружку пива и в воскресенье выехать на природу. А вы – вы мечтаете о книгах, театрах и музеях. Ты в еде, кстати, совсем не такой привередливый, как отец.
– Ну да, – говорит Пиннеберг. – А в итоге и рабочие досыта не едят, и я никакого театра не вижу… Что там, что тут – одно и то же. Если других различий между нами нет, так их и вовсе нет: наши желания в любом случае не исполняются.
– Дальше будет лучше, – утешает Овечка.
– Дальше будет только хуже, – отвечает он.
И они замолкают, а Малыш все плачет, плачет и плачет, а они смотрят в окно, там встает солнце, светает, и они смотрят друг на друга и видят бледные, вялые, усталые лица.
– Ох, – говорит Овечка.
– Ох, – отвечает он, и они берутся за руки.
– Ну, не так все и плохо, – говорит Овечка.
– Да, пока мы есть друг у друга, – соглашается он.
И они вдвоем ходят туда-сюда по комнате.
– Вот не знаю, – говорит Овечка, – давать ему грудь или нет? А вдруг у него животик болит?
– Да, – в отчаянии говорит он. – Что делать? Время почти шесть.
– Я знаю, знаю! – вдруг громко вскрикивает Овечка. – В семь беги в грудничковую консультацию, от нас это десять минут, и проси, упрашивай, чтобы медсестра пошла с тобой.
– Точно, – говорит он. – Точно! Я тогда даже, может, на работу вовремя успею.
– А пока пусть поголодает. Хуже точно не будет…
Ровно в семь молодой человек с бледным лицом и криво завязанным галстуком вваливается в грудничковую консультацию. Везде таблички: прием со стольких-то до стольких-то. В такой ранний час приема, конечно, нет.
Он мнется в нерешительности – дома ждет Овечка, но он боится вызвать гнев медсестер. А вдруг они еще спят? Что же делать?
Какая-то дама проходит мимо, спускается по лестнице, мимолетно она напоминает ему Нотнагельшу из бани – тоже пожилая полная еврейка.
Вид у нее не очень приветливый. «Лучше к ней не лезть, – думает Пиннеберг. – Да она и не медсестра…»
Дама уже спустилась на один пролет, но внезапно разворачивается и поднимается обратно. Останавливается перед Пиннебергом и смотрит на него.
– Ну? – говорит она. – В чем дело, молодой папаша?