Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 83)
Однако Пиннеберг в том, что касается Малыша, теперь придерживается твердых принципов.
– Ни в коем случае! Слышишь? Даже не вздумай! Мы же договорились: по ночам ни на какие вопли не реагируем, он должен точно знать, что, когда темно, надо спать.
– Да, но… – начинает Овечка.
– Даже не вздумай! – строго повторяет Пиннеберг. – И тебе, и мне нужно спать. Стоит один раз поддаться – и мы каждую ночь будем вскакивать. Зачем мы тогда терпели первое время? Он же орал ночи напролет!
– Но сейчас он орет по-другому. Как будто у него что-то болит.
– Надо перетерпеть, Овечка, возьми себя в руки.
Они лежат в темноте и слушают крики младенца. А крики не смолкают, о сне и думать нечего, но должно же это прекратиться – вот-вот, вот сейчас…
Но нет. «Неужели правда болит что-то? – спрашивает себя Пиннеберг. – На сердитый рев не похоже, на голодный тоже, а вот боль…»
– Может, у него животик болит? – тихо спрашивает Овечка.
А Пиннеберг в ответ:
– От чего у него может болеть живот? И что мы можем с этим сделать? Ничего.
– Я могу заварить ему чай с фенхелем. Всегда помогало.
Пиннеберг молчит. Ах, как все это непросто! Распускать Малыша нельзя, надо воспитывать его в строгости, ведь они хотят вырастить хорошего парня, а баловство до добра не доводит. Пиннеберг судорожно соображает.
Малыш кричит.
– Ну, вставай, заваривай свой фенхель…
И сам вскакивает чуть ли не быстрее Овечки. Включает лампу, ребенок замолкает, увидев свет, но в следующий миг вопли возобновляются. Лицо у Малыша багровое.
– Маленький мой, – говорит Овечка и, склонившись над кроваткой, достает спеленутого младенца. – Малыш, у тебя что-то болит? Покажи маме, где болит…
У нее на руках, пригретый и укачанный, Малыш затихает, судорожно всхлипывает, затихает, снова всхлипывает…
Торжествуя, хотя торжествовать совершенно незачем – ведь он сам дал команду включать свет, – колдующий над спиртовкой Пиннеберг заявляет:
– Вот видишь! Он просто на ручки хотел, хитрец.
Но Овечка не отвечает, она качает Малыша, ходит туда-сюда и поет колыбельную, которую привезла из Плаца:
Ребенок лежит у нее на руках, смотрит в потолок светлыми голубыми глазками и не двигается.
– Так, вода вскипела, – сурово сообщает Пиннеберг. – Фенхель заваришь сама. Не хочу мешаться под ногами.
– Подержи ребенка, – просит Овечка и передает ему сына.
Милый расхаживает по комнате и напевает, пока жена заваривает и остужает чай. Малыш делает попытку схватить папу за лицо, а все остальное время лежит тихо.
– Сахар положила? Не слишком горячо? Дай я попробую… Ладно, можно давать.
Малыш пьет чай с ложечки, иногда по подбородку сбегает капелька, и отец с серьезным видом утирает ее рукавом рубашки.
– Ну, достаточно, – говорит он. – Вроде успокоился.
Малыша кладут обратно в кроватку, Пиннеберг бросает взгляд на часы.
– Почти четыре! Давай быстро ложиться, если хотим хоть немного выспаться…
Свет гаснет. Пиннеберги потихоньку засыпают…
И снова просыпаются: Малыш кричит.
– Ну что, добилась своего? – сердито говорит Пиннеберг, ведь это Овечка во всем виновата. – Не надо было брать его на руки! Он решил, что мы теперь всегда будем бежать по первому крику.
Овечка – это Овечка, она прекрасно понимает, что человек, который каждый день кровь из носа должен выполнять установленную норму продаж, раздражителен и сварлив. Овечка ничего не отвечает.
Малыш вопит.
– Очаровательно! – глумится Пиннеберг. – Просто очаровательно! Непонятно только, как мне завтра быть бодрым на работе!
И еще через некоторое время гневно:
– Я и так отстаю! Да когда же он заткнется!
Овечка молчит, а Малыш орет.
Пиннеберг ворочается с боку на бок. Прислушивается. И снова вынужден признать, что сын орет не от раздражения и не от голода, а, похоже, от боли. И, конечно, он сам знает, что наговорил ерунды, что Овечка тоже это понимает и не принимает близко к сердцу, но он все равно злится на собственную глупость. Ну что же она молчит, пусть уже что-нибудь скажет! Знает же, что ему тяжело начинать разговор первому!
– Милый, а тебе не показалось, что он слишком горячий?
– Не обратил внимания, – бурчит Пиннеберг.
– И щечки красные.
– Еще бы, так орать!
– Нет, на них явно красные пятна. А вдруг он заболел?
– Да чем ему болеть? – спрашивает Пиннеберг. Но это новый поворот, и он ворчит: – Да включи уже свет! Все равно лежишь как на иголках…
И они снова включают свет, и Малыш снова перебирается к маме на руки и в тот же миг затихает. Судорожно сглатывает еще раз и успокаивается.
– Ну, этого ты хотела? – злобно говорит Пиннеберг. – Не бывает такого: боль, которая прекращается, как только берут на руки!
– Потрогай его ручки, они такие горячие…
– Подумаешь, горячие! – произносит Пиннеберг безжалостно. – Это от крика. Если я так буду орать, тоже вспотею. Мокрый буду как мышь.
– Но все же ручки у него слишком горячие. Боюсь, Малыш заболел…
Пиннеберг ощупывает ручки, и настроение у него резко меняется:
– Да, действительно горят. Неужели у него температура?
– А у нас, как назло, даже градусника нет.
– Да ведь все хотели купить, но деньги…
– Да, точно, – выносит вердикт Овечка, – температура.
– Слушай, Овечка, – смиряется Пиннеберг, – давай я завтра куплю градусник на деньги Яхмана. Он дал их мне, чтобы тратить, и ему точно без разницы, куплю я на них бутылку вина или градусник.
– Завтра посмотрим, – говорит Овечка.
– Может, дать ему еще чаю? – предлагает Пиннеберг.