Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 82)
– Да, я тоже без него нашей жизни уже не представляю, – соглашается Овечка.
Тут их все-таки подзывает Яхман. Поднимает бокал.
– Идите сюда, дети, выпейте хотя бы по глоточку! Смочите горло!
Они возвращаются за столик, и миниатюрная красотка, которая уже вполне приободрилась, говорит:
– Я все думала: правда вы женаты или нет? Кольца носите и все такое… Но судя по тому, как вы танцевали: нет, наверное, все-таки не женаты.
Она испытующе смотрит на пару, нахмурив брови.
– Но отношения у вас очень близкие, – выносит вердикт девушка.
Пиннеберг поневоле начинает смеяться. Со смехом поднимает бокал и произносит:
–
– Смотришь на вас, и зависть берет, – говорит прекрасная самочка, глядя на них. – Нас-то мужчины только используют, а потом и знать не хотят…
Тут бы Яхману и спросить про жениха, которого она якобы ждет, но Яхман не таков, он говорит:
– Ну, по крайней мере сегодня ты с нами, детка. Чего хочешь выпить? И чего бы тебе больше всего хотелось съесть?
Они пьют, и едят, и болтают, и снова пьют, и снова танцуют, и ночь проходит, час за часом, но завтра воскресенье, нет, воскресенье сегодня, и Пиннеберг сможет выспаться – а о тревогах они больше не говорят, даже не вспоминают о них.
И кажется, что они просидели вместе всего каких-нибудь полчаса и только-только появилась задушевность, как вдруг Овечка с внезапной решимостью объявляет, что Пиннебергам пора домой, пора уделить внимание Малышу. Да и вообще от такого количества минеральной воды и кофе у нее в животе урчит.
Яхман тут же вскакивает и объявляет:
– Тогда мы тоже пойдем.
И смотрите-ка, эта крошка с бледным личиком (давно уже без жениха, давно уже не из Норвегии, а из Бреслау, жизнь ее не балует, но сегодняшний дедушка очень даже ничего) – словом, крошка тоже встает, как будто и она член семьи, она действительно уже своего рода член семьи, и Пиннеберги совершенно не удивляются. Только самую малость в гардеробе, когда Яхман говорит швейцару:
– Два такси, будьте добры. Да-да, два…
Яхманы жмут руки Пиннебергам, а Пиннеберги – Яхманам, и старик Хольгер говорит:
– Ну что ж, дети мои, под конец и правда замечательно посидели. Сами понимаете, я должен проводить эту крошку…
– Разумеется, герр Яхман, – хором отвечают они.
– А завтра около полудня буду у вас!
В первое такси садятся Пиннеберги, им надо к Малышу. Они забираются в салон, стекло еще опущено, и Яхман кричит:
– Дети мои, завтра к обеду, до свидания!
– До свидания, Яхман, вечер был прекрасный! – кричат они.
Но когда шофер собирается трогаться, Яхман просовывает голову в салон и спрашивает у Пиннеберга мощным, очень таинственным шепотом, от которого стекла звенят:
– Пиннеберг, а деньги на такси у вас есть?
Тут Пиннеберг начинает хохотать и отвечает:
– Идите вы к черту, Яхман!
А Яхман бормочет:
– Ну, тогда порядок. А то я подумал…
Такси трогается, и Пиннеберг, все еще хохоча, рассказывает Овечке, как Яхман сунул ему в начале вечера не меньше сотни марок, которые по-прежнему нетронутые лежат в кармане.
– Завтра обязательно верни, – озабоченно говорит Овечка. – Ох и чудак он, этот Яхман!
– Разумеется, верну, – отвечает Пиннеберг.
Но такой возможности ему не представится. Пройдет еще много, очень много времени, и в жизни Пиннеберга все сильно переменится, прежде чем он снова увидится с герром Хольгером Яхманом, который обещался непременно быть к обеду.
В течение следующих недель Пиннеберги, глядя на оставшиеся чемоданы, время от времени вспоминали тот вечер и перебирали различные способы выйти на след загадочно исчезнувшего Хольгера Яхмана. Мысль обратиться в полицию, конечно, возникала, но они ее тут же отметали.
– Что-то здесь не то, Овечка. С чего он вообще решил у нас поселиться? По-моему, он что-то натворил. Но, странное дело, меня это совершенно не беспокоит – все равно Яхман славный человек.
– Я тоже так считаю.
– Тот седой толстяк… – задумчиво произнес Пиннеберг. – И чемоданы на вокзале Цоо. И в Западный район не хотел ехать, мол, там его все знают… Нет, в полицию лучше не ходить.
– И не пойдем, – согласилась Овечка.
Оставался вариант навестить мать Пиннеберга, фрау Пиннеберг-старшую, и справиться у нее.
– Может, лучше ты? – предложил Пиннеберг.
– Нет-нет, я не могу! – испуганно шарахнулась от него Овечка. – Только если ты!
– Нет, я тоже не могу, – ответил Пиннеберг. – Да и все равно она не скажет нам правды… Нет, маму, пожалуй, беспокоить не будем.
Но у них остались яхмановские деньги, и разве можно было найти им лучшее применение, чем пойти еще раз в тот ресторан и расспросить девицу из Норвегии?
Пиннеберг и пошел, пошел один («Честно говоря, мое желание повеселиться пока полностью удовлетворено», – заявила Овечка.) – и просидел пару вечеров за столиком, поставив табличку «Не беспокоить» и попивая мокко. Он глазел по сторонам, телефоны трещали, и девушки смеялись и что-то бормотали в трубки, и лампы поворачивались, меняя цвет, и вздымались разноцветные фонтанчики, танцоры танцевали, выпивохи выпивали, а похабники похабничали и пытались лапать девушек, отчего те сразу превращались в принцесс… Зрелище совершенно безотрадное. Зачем это все маленькому человеку? Какой ему от этого прок?
Увы, белолицей крошки он так и не встретил и после трех-четырех вечеров сдался.
Но чемоданы глядели укоризненно, и он предпринял еще одну попытку, и на этот раз девицу застал. С ней был господин весьма неприятного вида, вроде и не старый, а физиономия потрепанная, вся в морщинах, похожий на пожилого жокея (а может, простого конюха).
Пиннеберг, видимо, действовал слишком грубо и слишком навязчиво посылал девушке взгляды. Когда он поймал крошку на лестнице по дороге в туалет, она не успела сообразить, кто он такой; тут же подскочил жокей и очень запальчиво заявил, что так дела не делаются и Пиннеберг, видно, апперкот захотел. Это его дама, и нечего какому-то невесть откуда взявшемуся типу к ней клинья подбивать…
Но Пиннеберг не отступил и заверил, что тут, так сказать, дело семейное: он ищет приятного пожилого господина, с которым они пили мозельское и шампанское, а в два часа ночи заказали филе леща – неужели она не помнит, какой переполох это произвело на кухне? Он всего-навсего хочет спросить – вдруг она знает, – где этот господин ночевал, потому как с тех пор он пропал…
После того как Пиннеберг все это обстоятельно объяснил, с трудом продираясь через возражения и непонимание, жокей совершенно переменил тон и заявил, что его дама – грязная потаскуха и заслуживает хорошенького свинга правой, а уж что ждет ее дома, она сама знает…
Таким образом, Пиннеберг отвел опасность от своей головы, но лишился возможности получить от девушки нужные сведения, так как она предпочла сбежать в туалет от своего жокея, который кипятился все сильнее…
– Будет теперь там сидеть, пока я не напьюсь. Но погоди, – орал он у крашенной белым двери с надписью «Для дам», – погоди, завтра я протрезвею! Пойдем со мной, дружище, выпьем коньячку в баре. Расскажите мне, как все было!
Коньяк лился рекой, поскольку жокей – только работал он, похоже, с другими лошадками, – чувствовал себя крайне уязвленным в профессиональной сфере и хотел точно знать, давал ли этот родственник Элле денег, и сколько, и куда он поехал с Эллой на такси… «потому что ночевать она может только в одном месте – у меня!».
– А скажите, где ваш родственник живет? Не может же он вот так просто взять и пропасть? Ах, вы не можете сказать? Еще как можете! У него нет постоянного места жительства? Черт, да что вы плетете! Ай, убирайся к черту, достал! По-моему, ты просто идиот и у тебя какие-то шашни с Эллой. Но если ты…
И снова нарисовалась перспектива свингов и апперкотов, пока коньяк не приблизил следующую стадию, и Пиннеберг никак не мог отделаться от собеседника, а когда наконец отделался, уже сам не помнил, где он и что он, и в первый раз в их супружеской жизни Овечке пришлось укладывать в постель совершенно пьяного мужа…
На этом попытки найти Яхмана закончились. Овечка убрала оба чемодана на шкаф, и вскоре их там, в темноте, так и забыли – появились заботы посерьезнее…
Однажды Пиннебергов будит ночная серенада: Малыш не спит, Малыш кричит.
– Малыш кричит, – шепчет Овечка, хотя это и так ясно.
– Да, – шепчет Пиннеберг и смотрит на светящийся циферблат будильника. – Начало четвертого…
Они прислушиваются. Потом Овечка шепчет:
– Он же никогда не кричит среди ночи. Это не от голода.
– Ничего, покричит и затихнет, – говорит Пиннеберг. – Давай дальше спать.
Но это совершенно невозможно, и через некоторое время Овечка говорит в темноту:
– Я зажгу свет? Что-то с ним не то. Он так кричит, как будто у него что-то болит.