Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 39)
Но с брюками уже никакой драмы. Откуда ни возьмись снова появляется герр Хайльбутт. Он стоит метрах в десяти, чуть наклонившись вперед, он не смотрит на покупателей, он со всей серьезностью изучает паркет, но кто знает – вдруг он все слышит? И вдруг это и впрямь сам герр Мандель, а у герра Манделя миллионов не счесть… Согласия удается достичь быстро, брюки выбраны дорогие, даже очень дорогие. Чек в общей сложности на девяносто пять марок, пожилая дама снова заводит:
– А я вам говорю: у Обермайера…
Но никто ее не слушает.
Пиннеберг лично провожает покупателей к кассе и отвешивает еще один поклон – особый. А потом возвращается к своей вешалке. Он горд, как полководец после выигранной битвы, и устал, как солдат. Хайльбутт все еще стоит возле брюк и смотрит на Пиннеберга.
– Спасибо, – говорит Пиннеберг, его переполняет благодарность. – Вы спасли положение, Хайльбутт.
– Это не я спас, Пиннеберг! – отвечает Хайльбутт. – Это вы не ударили в грязь лицом. Все это ваша заслуга. Вы прирожденный продавец, Пиннеберг!
Сердце Пиннеберга разрывалось от счастья.
– Вы правда так считаете, Хайльбутт? – тихо спросил он. – Вы правда считаете, что я прирожденный продавец?
Тот ответил:
– Да вы и без меня это знаете, Пиннеберг. Вам доставляет удовольствие процесс продажи.
– Скорее сами люди, – поясняет Пиннеберг. – Я всегда пытаюсь понять, что они из себя представляют, с какой стороны к ним подступиться и как взять в оборот, чтобы они совершили покупку. – Он набирает в грудь воздуха. – Я редко промахиваюсь, Хайльбутт.
– Я заметил, Пиннеберг, – говорит Хайльбутт.
– Да… Хотя есть, конечно, и зеваки, которые вообще ничего покупать не собираются, просто хотят прогуляться по магазинам, поглядеть на витрины.
– Ну, таким никто ничего не продаст, – произносит Хайльбутт.
– Кроме вас, – возражает Пиннеберг, – кроме вас.
– Может быть. Да нет. Ну, может, в редких случаях, потому что люди меня пугаются.
– В том-то и дело, – продолжает Пиннеберг. – Вы производите на людей сильное впечатление, Хайльбутт. При вас они, так сказать, стесняются вести себя как привыкли. – Он смеется. – Жаль, меня они совсем не стесняются! Мне вечно приходится влезать к ним в душу, чтобы понять, чего они хотят. Я отлично знаю, что вот это семейство, например, потом будет злиться, что они купили этот дорогущий костюм. Переругаются все, и никто толком не сможет сказать, почему они его, собственно, купили.
– Да, кстати, а почему они его купили? Как думаете, Пиннеберг? – спрашивает Хайльбутт.
Пиннеберг растерян, он боится осрамиться перед объектом своего восхищения.
– Да я и сам не знаю… Они все друг друга перебивали и запутались…
Хайльбутт улыбается.
– Ага, вы смеетесь, Хайльбутт, смеетесь надо мной. Но я понял, понял – это потому, что вы сказали про принца Уэльского.
– Ерунда, – говорит Хайльбутт. – Полнейшая ерунда, Пиннеберг. Это не причина, вы сами прекрасно понимаете, что из-за одного только принца Уэльского никто ничего не купит. Он разве что чуть-чуть ускорил процесс…
– Еще как ускорил, Хайльбутт, очень и очень!
– Нет, главное – что вы перед ними не спасовали. И ни на что не обижались. Все время стояли с товаром наготове, мол, вот, пожалуйста, выбирайте… Есть у нас сотрудники, – говорит Хайльбутт и, обведя темными глазами зал, останавливает на ком-то взгляд, – которые вечно оскорбляются. Скажут покупателю: «Смотрите, какой изысканный узор», а если тот им «А мне не нравится», так либо цедят свысока: «О вкусах не спорят», либо молча губы поджимают. Вы не такой, Пиннеберг…
– Что, господа, – говорит Йенеке, ретивый заместитель. – Болтаете? Наторговали до седьмого пота? Без седьмого пота сейчас никуда, времена тяжелые, и, чтобы зарплата росла, продавать надо много.
– Мы как раз обсуждали, герр Йенеке, – говорит Хайльбутт и незаметно касается локтем Пиннеберга, потому что тот уже готов бежать работать, – разные типы продавцов. Насчитали три: те, которые вызывают у людей уважение. Те, кто интуитивно угадывает, чего хотят покупатели. И третьи – те, кому лишь случайно удается что-то продать. Что скажете, герр Йенеке?
– Прелюбопытная теория, господа, – говорит герр Йенеке, неловко улыбаясь. – Но я – я знаю только один тип продавцов: те, за кем к вечеру записана кругленькая сумма. Нет, конечно, бывают такие, у кого циферки маленькие, но я очень стараюсь, чтобы их было как можно меньше. По крайней мере, в этом магазине.
С этими словами герр Йенеке отчаливает, спеша нагнать страха на других сотрудников, может, на кого-нибудь из учеников или на Лаша, которого легко запугать настолько, что он потом от ужаса вообще ничего продать не сможет. Само собой, герр Йенеке должен позаботиться о том, чтобы тот боялся еще сильнее.
Итак, герр Йенеке устремляется к новым свершениям, а Хайльбутт смотрит ему вслед и говорит, даже не сильно понижая голос:
– Вот свинья!
Пиннеберг в восторге: вот так вот выдать «свинью», не думая о последствиях… хотя, конечно, определенный риск тут есть. Отсвет этой непочтительности упадет и на него, на Пиннеберга, а он никак не может себе позволить репутацию бунтовщика.
Он мешкает мгновение – но отбрасывает эти мысли. (Я не такой!) Хайльбутт уже собирается уходить, бросает, кивая:
– Ну что ж, Пиннеберг…
И тут Пиннеберг говорит:
– У меня к вам большая просьба, герр Хайльбутт…
Хайльбутт, похоже, удивлен:
– Да? Я к вашим услугам, Пиннеберг.
А Пиннеберг:
– Могу я пригласить вас в гости, Хайльбутт?
Хайльбутт решительно удивлен.
– Я столько рассказывал о вас жене, она была бы так рада с вами познакомиться… Может быть, у вас найдется время? Посидим совсем просто, поедим бутерброды…
Хайльбутт снова улыбается – одними уголками глаз, но очень тепло.
– Ну разумеется, Пиннеберг. Вот уж не думал, что могу доставить вам такое удовольствие! Как-нибудь непременно к вам загляну.
Пиннеберг бросает вдогонку:
– Может быть… к примеру, сегодня вечером?
– Уже сегодня? – Хайльбутт задумывается. – Сейчас посмотрю… – Он достает из кармана кожаную записную книжку. – Так, завтра в три у меня лекция по готике и барокко. Ну вы знаете…
Пиннеберг кивает.
– Послезавтра вечер в Обществе культуры свободного тела – я, знаете ли, в нем состою… А следующий вечер я уже обещал подруге… Хм, насколько могу судить, Пиннеберг, сегодня вечером я свободен.
– Прекрасно, – бормочет Пиннеберг, дыхание у него перехватывает от радости. – Как все замечательно складывается! Запишете адрес? Шпенерштрассе, девяносто два, второй этаж.
– Герр и фрау Пиннеберг, – записывает Хайльбутт. – Шпенерштрассе, девяносто два, два. Это до вокзала Бельвю лучше всего ехать?
– Да, верно. И, пожалуйста, пометьте: «У Яхмана». Мы снимаем комнату. Подходящей квартиры пока не нашли.
– Да-да, понимаю. Значит, у Яхмана. А во сколько?
– В восемь вам удобно? Я сегодня заканчиваю пораньше. После четырех свободен. Успею все приготовить…
– Хорошо, в восемь, Пиннеберг. Я приду на пару минут раньше, чтобы подъезд не заперли.
Пиннеберг снова стоит под дверью отдела кадров. Читает таблички: «Входить без стука», и тут же: «Вакансий нет».
Беспомощно дернув плечом, он опускает руку в карман пальто. Его рука сжимает, но пока не достает пачку денег. Это первая получка у Манделя – за октябрь.
– Что ж, – говорит он сам себе, – я примерно так и предполагал. А вот Овечка не обрадуется! Она-то надеется на двести пятьдесят на руки после всех налогов.
Пиннеберг уже целый месяц работает у Манделя, но за весь этот месяц так и не выяснил, какая у него зарплата. Когда устраивался на работу и говорил с герром Леманом, он был слишком рад, что его вообще взяли, и про оклад не спросил.
У сослуживцев он тоже ничего не спрашивал.
– Я же должен еще по Бреслау знать, сколько Мандель платит, – ответил он, когда Овечка однажды насела на него с вопросами.
– Так сходи в профсоюз.
– Еще не хватало, к ним я точно не пойду! Они любезничают, только когда рассчитывают содрать с тебя денег.
– Но нам же надо знать, милый!
– Вот тридцать первого и узнаем, Овечка. Ниже минимального тарифа все равно не заплатят. А берлинский тариф сам по себе уже неплох.