Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 40)
И вот он получил свой берлинский тариф, который сам по себе уже неплох. Сто семьдесят марок после всех вычетов! На восемьдесят меньше, чем ожидала Овечка, на семьдесят меньше, чем он рассчитывал получить при самом неблагоприятном раскладе.
Грабители! Конечно, не им же голову ломать, как прожить на эти деньги. У них на все один аргумент: люди и меньшим обходятся. А ты за эти гроши еще ползай на брюхе!
Он с горечью смотрит на одну из цифр, которая фигурирует среди вычетов: «3 марки за опоздание 17.10». Ему вспоминается тогдашний разговор с Земмлершей:
– За что вы меня штрафуете? Городской поезд задержали!
– Меня это не касается. Вы опоздали на десять минут.
– Я же сразу сказал вахтеру!
– Вахтер не сделал никаких пометок о том, что у вас уважительная причина. Вы должны были предоставить документальное подтверждение ваших слов. А то так всякий может сказать, что поезд задержался.
– Кто же мне такое подтверждение выдаст? Начальник станции говорит, у них и так дел по горло.
– Вот видите, а мы-то тут при чем? Все претензии к железной дороге.
И все. Вопрос закрыт. «Все претензии к железной дороге». Три марки вычтены в пользу Благотворительного союза служащих. Вряд ли он их когда-нибудь увидит. Зато Йенеке наверняка прикупит жене мыльце. Эти ребята своего не упустят. И когда они приходят в половине десятого, вряд ли у них вычитают хоть пфенниг…
Сто семьдесят марок на руки. Задачка, особенно в Берлине. Мать наверняка рассчитывает получить хоть какую-то сумму за комнату. Сто марок – это она, конечно, перегнула, тут Яхман, безусловно, прав. На что обставляться, загадка. Сбережения на исходе. Да, Овечке пришли сто девяносто марок из пенсионного фонда – она отказалась от пенсии по старости, – но что такое сто девяносто марок? Эту сумму они тоже мгновенно проедят. А она так надеялась, что теперь они начнут откладывать! Да и матери что-то дать придется, иначе она их живьем съест.
Сто семьдесят марок – а какой у него был замечательный план! Он хотел сделать Овечке сюрприз.
Началось с того, что однажды вечером Овечка, кивнув на пустой угол княжеской спальни, воскликнула:
– Вот бы сюда туалетный столик!
– А он нам нужен? – изумился Пиннеберг.
Его мечты никогда не шли дальше кроватей, мягкого кожаного кресла и дубового книжного шкафа.
– Господи, ну как он может быть нужен? Но было бы красиво. Я бы перед ним причесывалась! Ну, не смотри так, милый, помечтать-то можно?
С этого все и началось. Овечке в ее положении нужно гулять. А глазеть на витрины, когда нет определенной цели и вообще ничего не можешь позволить себе купить, – занятие бессмысленное, во всяком случае с мужской точки зрения.
Но теперь у них появилась цель – они стали разглядывать туалетные столики. Спальные гарнитуры, в которые обычно входили туалетные столики, были для них лишь досадным внешним обстоятельством, о спальном гарнитуре пока и речи быть не могло. Но туалетный столик…
Они пускались в далекие экспедиции по Берлину. Добирались до районов, где в некоторых переулках буквально гнездились столярные и мебельные мастерские – там они останавливались и обсуждали:
– Смотри какой!
– По-моему, узор дерева какой-то тревожный.
– Думаешь?
Иногда они гуляли по три часа, доходили аж до окрестностей Силезского вокзала, а в другую сторону – до площади Шпиттельмаркт; на запад они не совались. Во-первых, на западе все втридорога, а во-вторых, вкусы у них с западными не совпадали. Все там какое-то угловатое, будто топором рубленное…
В конце концов у них завелись свои любимцы, а самый главный стоял в магазине некоего Райски на Франкфуртер-аллее. Спальни были основным профилем фирмы «Райски», и она особо это подчеркивала, на вывеске значилось: «Спите по-Райски! Современные спальни – наша специальность».
В их витрине уже несколько недель стоял один спальный гарнитур по вполне сходной цене, семьсот девяносто пять марок, с матрасами и настоящим мрамором, но, следуя веяниям времени, поощряющего ночные прогулки по холодку, – без ночных шкафчиков. И в этом гарнитуре из кавказского ореха был туалетный столик…
Они подолгу стояли перед витриной и любовались на него. Идти было добрых полтора часа туда и потом полтора часа обратно. Овечка долго смотрела, пока наконец не выдерживала:
– Боже, милый, вот бы нам такой! Я бы, наверное, разревелась от радости.
– Его в состоянии купить те, – отвечал после паузы Пиннеберг, – кто от радости не разревется. Но, конечно, было бы здорово.
– Очень здорово, – соглашалась Овечка. – Просто чудесно!
И они молча пускались в обратный путь. Они всегда прогуливались под руку – так, что локоть Пиннеберга был продет под локоть Овечки. Так он чувствовал ее грудь, которая наливалась все больше, это было так приятно, как будто он у себя дома на всех этих глухих улочках, кишащих чужими людьми. Они сплетали пальцы, а в ненастную погоду так сплетенными и засовывали их в карман его пальто.
Именно во время этих долгих возвращений домой Пиннебергу пришла мысль сделать Овечке сюрприз. С чего-то же нужно начинать, а когда один предмет мебели куплен, и другие не заставят себя ждать. Потому он сегодня и отпросился в четыре, ведь на дворе тридцать первое октября – зарплатный день. Овечке не обмолвился ни словом, хотел просто явиться домой с приобретением. Выйдет, например, Овечка в магазин, а когда вернется – туалетный столик уже ее ждет, спрятан за шкафом…
И вот – всего сто семьдесят марок! Теперь о столике и думать нечего. Надо выбросить его из головы, окончательно и бесповоротно.
Но расстаться с мечтой не так-то просто.
Надо сказать, жилось Овечке в последнее время невесело и однообразно; днем в княжеской спальне серо и сумрачно, сюда никогда не заглядывает солнце. К тому же она по-прежнему замещала исчезнувшую Мёллершу и каждые три-четыре дня убирала все то, что оставалось от таинственных ночных сборищ. Нет, ее нужно немного подбодрить. Туалетный столик пришелся бы очень кстати. Но теперь…
Теперь это исключено, на еду бы хватило. Но все-таки как жалко…
Пиннеберг не может сразу пойти домой всего со ста семьюдесятью марками. Нужно хоть чуточку взбодриться перед возвращением, ведь Овечка рассчитывала на двести пятьдесят. Он отправляется на Франкфуртер-аллее. Попрощаться. Чтобы больше к этой витрине не подходить – что толку. Туалетные столики не для таких, как они, может, когда-нибудь им хватит денег на пару железных кроватей…
Вот она, витрина со спальным гарнитуром, и сбоку пристроился туалетный столик. Прямоугольное зеркало, коричневатая рама, отдающая нежной зеленцой. Столик под зеркалом – тоже прямоугольный, с двумя выступающими полочками, справа и слева. Загадка, как можно по уши влюбиться в такую вещь, на свете тысячи подобных или таких же, но ей нравится этот, этот, вот этот!
Пиннеберг долго его разглядывает. Отступает, снова подходит вплотную: откуда ни взгляни, красота. И зеркало хорошее: утром сядет Овечка перед ним в своем красно-белом махровом халате – ну чудо же… просто чудо!
Пиннеберг горестно вздыхает и отворачивается. «Нет. Нет, и точка. Это не для тебя и тебе подобных. Другим это как-то удается, как – загадка, но не тебе. Иди домой, маленький человек, проедай свои гроши, делай с ними, что хочешь, что можешь, на что хватит фантазии – но на это не зарься!» На углу Пиннеберг еще раз оглядывается, витрины «Спите по-Райски» сияют волшебным светом. Туалетный столик отсюда еще различим…
Пиннеберг разворачивается. Без колебаний, больше не удостоив столик ни единым взглядом, он идет мимо, прямиком к дверям магазина…
В душе у него буря. Ну и пусть – он звонит. «Ведь надо же когда-то начинать! Неужели мы обречены вечно ничего не иметь?» Его переполняет решимость: «Я так хочу, и я это сделаю, хоть раз в жизни – будь что будет! Не хочу, чтобы у меня всегда все отнимали, вы еще увидите, братцы…»
Подумаешь, он станет еще немного беднее! В таком состоянии люди крадут, грабят, убивают, устраивают революции. Пиннеберг ничем не лучше – он идет покупать туалетный столик.
– Чего изволите, господин? – спрашивает продавец – пожилой, мрачноватый, с жидким зачесом через белую лысину.
– У вас в витрине выставлена спальня, – говорит Пиннеберг. Он почему-то очень зол, и тон у него свирепый. – Кавказский орех…
– Да-да, – подтверждает продавец. – Семьсот девяносто пять марок. Выгодная покупка. Последняя из партии. По такой цене их уже не будет, производство подорожало. Если сейчас изготавливать такую же, стоить она будет уже минимум тысячу сто.
– Почему же? – презрительно осведомляется Пиннеберг. – Зарплаты-то только падают!
– А налоги, господин! А таможенные сборы! Знали бы вы, какие на кавказский орех пошлины! Выросли втрое только за последний квартал!
– Надо же, так дешево, а в витрине стоит так давно, – выпаливает Пиннеберг и тотчас себя ругает.
Ведь таким образом он проговорился, что давно положил на спальню глаз.
Но продавец не спешит воспользоваться шансом.
– Деньги, – разводит руками он. – У кого нынче деньги-то есть, господин! – Мужчина печально смеется. – У меня, например, нет.
– И у меня нет, – грубо говорит Пиннеберг. – Но я и не собираюсь покупать целую спальню. Столько денег мне за всю жизнь не накопить. Я хочу купить только туалетный столик.