Ганс Андерсен – Неизвестный Андерсен: сказки и истории (страница 49)
Большей силой обладает следующая группа текстов, что обрамлена сказками «Эльф розового куста» и «Анне-Лисбет». Они также повествуют о смерти и преображении наряду с воскресением из мертвых и спасением, а также о том, что стремление ввысь – когда оно пробуждается в душе – встречается с ответом извне, из милости. Но общим для обоих текстов является то, что их связывает народная, моральная традиция, где деяния взвешиваются согласно деяниям – или вознаграждаются. Но и здесь остается место для картин превращения и возвышения, а порой моментами преображения, когда церковь, преобразив каморку, – явилась к Карен в сказке «Красные башмаки».
Даже если с годами Андерсен изменил название «сказки» на более предпочтительное «истории», все же многие из его более поздних текстов вовсе не являются «историями» в их классическом смысле слова. Это языковые этюды, каприччио и виртуозные туше. Подобно тому как Киркегор[19] иронически-блестяще мог написать книгу, состоящую только из предисловия, Андерсен экспериментирует с языковыми прыжками, что в дальней перспективе возвещает распад рассказа и преобладание языка в тексте. Это характерно для следующей группы текстов, обрамленных «литературным» языковым балетом сказки «Холм лесных духов» и марионеточно-образной мини-сказкой «Самое невероятное», где писатель преклоняется перед способностью художественного произведения пережить свое время. Иногда остается место для быстрого вкрапления более мрачных мотивов – например, не является ли лучший сон маленького Тука в действительности смертью? А неразбериха дня переезда не перекрывается ли в день великого переезда омнибусом смерти? Картина, корни которой целиком в дебютной книге Андерсена «Прогулка пешком…».
С этими тематическими вкраплениями мы переносимся в следующую группу текстов. «История одной матери» позволила писателю создать повествование, которое своей строгой простотой и блистательной насыщенностью картин намного превосходит рамки так называемой «истории». Это миф! И как миф, он взламывает, взрывает ядро обычного религиозного утешения, что заложено в нем (а-ля «Да свершится воля Господня, Ему одному ведомо, отчего убереглось в жизни мертвое дитя»). Здесь любовь, здесь отнимают все, но здесь же владеют внутренней силой, что преображает и побеждает все. Это сила, дарующая жизнь, и потому она может победить смерть. Но, однако, повествует, что страдание и отречение и есть любовь истинная. Смирение матери в конце – это вовсе не покорность веры, а болезненное согласие с неопределенностью в жизни и уверенностью в смерти. Характерно, что Клевер явно избрал для этой истории очевидную строгость ночи смерти в центральном поле картины. Вне ее оказывается вовсе не жертва матери, а ее молитва отчаяния. Об основных условиях жизни повествует также история «Последняя жемчужина» – о горе, что есть крылья души, и потому оно безусловно неизбежно для счастья («Калоши счастья»). И иронически-серьезная легенда «Кое-что» к вратам в незнакомую страну «Кое-что», где «Ничего» превращается в нечто, звучно напоминающее слово «милость». И резонеру, который не понимает этого превращения, дозволено немного задержаться снаружи, в преддверии, на прежде оговоренный переходный период.
Параллельно возрастающему реализму в датской литературе Андерсен после 1850 года заставляет действительность все более и более конкретно и узнаваемо становиться исходным пунктом своих «историй». Он требует черпать поэзию и «смысл» именно из действительности, которая, без сомнения, была восприимчива к такого рода поэтическому проекту. Сказка «Колокольная бездна» демонстрирует один из тех приемов, которые Андерсен использует, дабы извлечь все присущее действительности: собрать главные ее жанры (предания, истории, описания местности) в маленькой книжке-картинке (и здесь Клевер абсолютно конгениален со своей созвучной композицией элементов текста). Картинки обретают кратковременную жизнь и снова исчезают. Они становятся поводом для хода событий текста. Голос рассказчика – связующее звено. Здесь это колокол в реке города Оденсе, или, вернее, его голос, живо звучащий в воздухе. Таким образом, эту историю можно технически рассматривать как хрупкое начало истории «Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях», где Андерсен сделал полный шаг вперед и заставил голос ветра быть несущим элементом в пересказе исторического материала. Который тем самым превратился в стихотворение в прозе, в звучное и ритмично структурированное лирическое произведение: о чем? Большей частью о том, что проходит, но также о наступлении человека на природу и о том, что она несет с собой, о погоне за эфемерным богатством и об истинном богатстве души, что сияет в лучах восходящего солнца пасхального утра. То, что все проходит, было главной темой в ютландских новеллах.
Новеллы Бликкера[20], с которым был знаком Андерсен, покорили его… В1859году он познакомился сЮтландией Бликкера во время большого кругового маршрута поЮтландскому полуострову, и одним из плодов его путешествия стала крупная реалистическая новелла «На дюнах». Здесь он позволяет действительности повествовать о самой себе со всей той случайной бессмысленностью, какая может быть в ней заключена. С большой силой бессмысленное превращается в аргумент в защиту жизни после смерти (и тем самым это вклад в религиозный дебат, в который также вписывается роман Андерсена «Быть или не быть», 1857). Но история «На дюнах» движется также в более глубоком направлении. Ведь эта реалистическая новелла достигает кульминации в призрачной сцене смерти, которую Оскар Клевер в своей единственной акварели к этому тексту правильно понял как ее центральный пункт: превращение действительности, спасение Йёргена в мгновение ока, в миг, вмещающий в себе все – рождение и смерть, бегство и погребение, прежде и теперь в прорыве воскресения из мертвых. И тогда видишь, что те два кораблекрушения, случившиеся ранее в истории, вовсе не реальные бессмыслицы, а звено архетипической глубинной структуры. История эта – смелое балансирование меж фатальной реальностью и внутренней судьбой души. Два заключительных текста по-своему, с интервалом в добрых двадцать лет, комментируют сказку. А именно: «Из действительности-то и вырастают чудеснейшие сказки», говорит Бузинная матушка[21], но история о ней демонстрирует, что это вовсе не действительность, а воспоминание, и внем заключена сказка. А мальчик, что не хочет это признать, слушает рассказ старушки как сказку и все равно втягивается в ее картины и образы (и это явно присутствует в фантастической акварели Клевера), и должно согласиться с той концовкой рассказа, которой мальчик не хотел слышать вначале: старость, смерть; однако туда, куда он не желал попасть, он все равно приходит. Это условия жизни, и то, что во власти поэзии и писателя – повести не туда, куда мы идти не хотим. Таково видение Андерсена в1844году, но вистории «Блуждающие огоньки в городе» (1865) тон произведения абсолютно меняется. Здесь не помогает то, что он скрыто выступает, цитируя сказку «Бузинная матушка», потому что все изменилось. Война и поражение 1864года[22], и все случившееся за это время вытеснили сказку из мира действительности. Публика уже невосприимчива к поэзии, и материализм нового времени, а также отрезвление преграждают ей путь. Сказка становится тогда историей о поисках вдохновения писателем и сатирой на псевдопоэзию из шкафа чертовой прабабки. И если нет потребности в романтической поэзии, то есть меж тем потребность в сказке, что рассказывает правду (о блуждающих огоньках в образе людей) в период духовного и национального кризиса. Но сказка не желает, чтобы в нее верили, она ведь всего лишь сказка.
Пожалуй, это всего лишь сказка, тот самый блуждающий огонек, который скрывается за международной славой Андерсена: то, что его сказка всего лишь сказка (для детей). Среди тех, кто вопреки блуждающим огонькам глубже заглянул в варево Болотницы, Оскар Клевер, что своими акварелями сводит фантазию с фантазией и в каждый период наталкивается на нее у Х. К. Андерсена – там, где ощутимы благородная глубина, полет и комплексность.
Сам выбор Клевером текстов для его иллюстрации необычен. Собрание сказок Андерсена с его акварелями должно поэтому по необходимости стать введением к тем страницам писателя, которыми мы заниматься не привыкли.
Андерсен Оскара Клевера – сказки для взрослых, даже если там нашлось место для фантазии ребенка. Ибо сам Клевер был дорожным товарищем[23] Андерсена всю свою жизнь. Поэтому он оказался в состоянии подарить нам более великого и истинного Андерсена без блуждающих огоньков.