Ганс Андерсен – Дочь болотного царя. Сказки (страница 23)

У этого брата более всего был развит слух: он мог слышать, как прозябает трава, – до такой степени изощрено было у него это чувство.

Он нежно простился с родными и пустился в свет, снабжённый хорошими дарами и ещё лучшими намерениями. Ласточки полетели за ним, сам он последовал за лебедями и таким образом скоро очутился далеко от родины, среди обширного белого света.

Но… и хорошего понемножку. Всякое излишество, хотя бы даже в хороших вещах, оказывается неудобным, и наш путешественник вскоре убедился в этом на собственном опыте. Слух его был слишком уж тонок. Он ведь мог слышать прозябание трав; тем яснее слышал он теперь биение каждого человеческого сердца. Ему показалось, что весь свет представляет огромную мастерскую часовщика, в которой все часы заведены и бьют: тик-так! – а все башенные часы звонят: динг-данг! Это было невыносимо! Тем не менее он долгое время крепился и старался прислушаться ко всему, но под конец весь этот шум и гам измучили его совершенно. Тут были крики уличных мальчишек различного возраста, не исключая и шестидесятилетнего – годы тут ни при чём, – и говор, и болтовня, раздававшиеся во всех домах, улицах и переулках и даже на большой дороге. Громче всех кричала ложь, и её голос покрывал весь шум. Бубенчики шута также слышались повсюду и звучали, словно церковный благовест. Несчастный чуть не оглох и, чтобы не слышать более ничего, заткнул себе уши пальцами. Но и это не помогло: сквозь пальцы до слуха его долетали фальшивое пение и фальшивые слова, брань, болтовня и сплетни. Он глубже запустил пальцы в оба уха, потом ещё и ещё, и кончилось тем, что он порвал себе барабанную перепонку. Теперь он уже ничего не слышал, но зато он не мог также слышать прекрасного, доброго и истинного, потому что слух был для него главным средством общения с внешним миром. И он стал угрюм и подозрителен, перестал верить другим, а под конец не стал верить даже в себя – а это хуже всего. Он не мог и не хотел более искать драгоценного камня и отказался от мысли принести его домой. Птицы, улетевшие на восток, принесли весть о его несчастии в замок его отца на солнечном дереве. Писем от него не было, да и почта туда не ходила.

– Теперь моя очередь попытать счастья! – сказал третий брат. – У меня тонкое обоняние.

Третий был весёлый малый, поэт – настоящий поэт. То, что не мог выразить словами, он выражал в песне; многое приходило ему в голову гораздо раньше, чем другим братьям. «Я носом чую, в чём дело!» – говорил он обыкновенно. И в самом деле, из всех чувств у него особенно сильно было развито обоняние, которому он придавал большое значение в распознавании прекрасного. «Один любит аромат яблони, другому нравится запах конюшни! – говорил он. – Каждый запах в области прекрасного имеет своих любителей. Одни чувствуют себя хорошо только в трактирной атмосфере, в чаду сальной свечки, где запах водки смешивается с дымом вонючего табака. Другие предпочитают вдыхать в себя одуряющий запах ясмина или натираются пахучим гвоздичным маслом. Третьи, наконец, любят вдыхать в себя свежий морской воздух или поднимаются на вершины самых высоких гор и смотрят оттуда вниз на людскую суету».

Вот что говаривал обыкновенно третий брат. Можно было бы подумать, что он уже побывал в свете, жил среди людей и изучил их. Но, в сущности, он почерпнул все эти познания из собственного ума: то говорил в нём поэт; в его словах сказывался тот дар, которым Господь наделил его при рождении.

И вот он, в свою очередь, простился с родиной и вскочил на спину страуса, который бежит быстрее коня. Потом, встретившись с дикими лебедями, он пересел на спину сильнейшего из них. Он любил разнообразие. Так перелетел он через море и попал в чужие страны с девственными лесами, глубокими озёрами, высокими горами и большими городами. И везде, куда бы он ни приходил, по всему краю как будто разливался солнечный свет; каждый цветок, каждый кустик благоухал сильнее обыкновенного от сознания, что вблизи находится знаток и любитель, способный понять и оценить его. Даже помятый плетень из розовых кустов расправил свои ветви и покрылся чудеснейшими розами. Все могли любоваться ими; даже чёрная, вечно мокрая улитка заметила их красоту.

– Я хочу что-нибудь оставить этому цветку на память, – сказала улитка. – Я наплюю на него – иначе я не могу выразить своего благоволения.

– Таков удел прекрасного на свете! – сказал поэт и сложил на эту тему песню, которую сам же пропел – но пропел по-своему, и поэтому никто не слушал его.

Тогда он дал барабанщику два шиллинга и павлинье перо, и тот положил песню на ноты для барабана и стал барабанить её по всему городу, на всех улицах и в переулках. Тут уже все услыхали песню и все принялись уверять, что прекрасно поняли её и что она необыкновенно глубокомысленна. Теперь поэт мог петь сколько угодно. Он пел о прекрасном, о добре и истине, и все внимательно слушали его. Песни его раздавались и в корчме, где чадила сальная свеча, и на свежем лугу, и в лесах, и на открытом море. Казалось, этому брату посчастливится более, чем первым двум. Но дьявол не хотел допустить этого. Он сейчас же явился с запасом всевозможных фимиамов, какие только существуют на земле, не исключая и королевского, и принялся воскуривать их перед поэтом в такой степени, что даже у ангела закружилась бы голова, а у бедного поэта и подавно. Да, дьявол знает, как взяться за дело! Он овладел поэтом, окутав его целым облаком фимиама, так что тот совсем потерял голову, забыл родину, своё призвание, забыл всё – даже самого себя. Он весь как бы растворился в дыме фимиама.

Услыхав об этом, все маленькие пташки опечалились и в продолжение трёх дней совсем не пели. Чёрная лесная улитка стала ещё чернее – но не от горя, а от зависти: «Ведь фимиам-то по справедливости должны были воскуривать не ему, а мне. Ведь это я дала ему повод написать его знаменитую песню, которую пели под аккомпанемент барабана: я наплевала на розу, и в этом я могу представить свидетелей».

Но дома, в замке отца поэта, никто не знал о постигшей его участи. Ведь все пташки горевали и не пели в течение трёх дней, а когда срок траура кончился, то оказалось, что они от горя позабыли даже, о чём горевали. Так-то бывает на белом свете!

– Теперь остаётся только мне попытать своё счастье, подобно другим братьям! – сказал четвёртый.

Он также был очень весёлый малый, как предыдущий брат, но только не был поэтом и потому имел ещё более оснований быть всегда в хорошем настроении. Оба брата оживляли своею весёлостью замок отца. Теперь веселье окончательно покинуло замок.

Из всех пяти чувств зрение и слух считаются у людей самыми важными, и на их развитие обращается наибольшее внимание; остальные три чувства считаются менее существенными. Но не таково было мнение младшего брата. Он особенно развил в себе чувство вкуса, которое достигло у него чрезвычайной тонкости. Оно служило ему мерилом не только для того, что проходило через рот, но даже для того, что проходило у него в голове. Таким образом, он не только знал вкус всего, что находилось в горшках и кастрюлях, в бутылках и банках, – это, по его словам, была только грубая сторона его призвания, – но каждый человек представлялся ему котлом, в котором он мог стряпать по усмотрению, каждая страна – огромной кухней, конечно, в переносном смысле. То была внутренняя, духовная сторона его призвания, и вот он хотел теперь пуститься в свет, чтобы применить её к делу.

– Может быть, мне посчастливится больше, чем моим братьям, – сказал он. – Нечего мешкать! Но какой же способ передвижения избрать мне для этого? Изобретены ли уже аэростаты? – спросил он отца, который, как нам известно, знал все изобретения, как настоящие, так и будущие. Оказалось, что аэростаты ещё не были известны людям, так же как пароходы и железные дороги.

– В таком случае я полечу на воздушном шаре! – сказал он. – Отец знает, как его следует строить и как снарядить. До сих пор никто не знает об этом изобретении, и потому все примут его за воздушное явление. Когда шар мне будет не нужен более, я сожгу его; для этого придётся взять у отца несколько штук будущего изобретения, которое, вероятно, назовут химическими спичками.

Он получил желаемое и улетел, сопровождаемый стаями птиц, которые провожали его гораздо дальше, чем первых трёх братьев. Им любопытно было посмотреть на его полёт, так как они принимали аэростат за какую-то новую, невиданную птицу. По дороге к ним приставали ещё другие птицы, так что воздух даже почернел от них. Они носились тучей, словно саранча над Египтом, и в их обществе наш воздухоплаватель достиг той страны, куда он стремился.

– Восточный ветер оказал мне большую услугу! – сказал он.

– Не только восточный, но и западный! – сказали ему ветры. – Мы попеременно работали оба, иначе ты не попал бы на северо-запад.

Но он не обращал внимания на то, что говорили ему ветры: не всё ли ему было равно, кто помогал ему. Птицы также отстали от него; некоторые почувствовали себя утомлёнными и стали говорить:

– Напрасно мы придали значение таким пустякам; он и в самом деле вообразит о себе невесть что!

Скоро они убедили себя, что вся эта штука ничего не стоит и что незачем утомлять себя из-за неё. Они отстали, а вслед за ними отстали и другие.