Ган Хан – Белая книга (страница 5)

Белый камень

Как-то на пляже она подобрала белый камешек. Смахнув песок, убрала его в карман, а дома переложила в ящик. Он был круглый и гладкий, обточенный волнами. Он был таким белым, что казался прозрачным, но через него ничего невозможно было разглядеть (обычная белая галька, только и всего). Иногда она доставала камень из ящика и держала его на ладони. Если бы тишину можно было сжать до состояния твердого тела, самого маленького в мире, наверное, она бы выглядела именно так.

Белые кости

Ее мучили боли, и врач отправил ее на рентген. Снимок, похожий на серо-голубое море, отобразил светло-серый скелет. Так удивительно, что в человеческом теле есть такие твердые, как камень, материи.

Давным-давно, будучи подростком, она увлекалась изучением костей. Лодыжка и коленная чашечка. Ключица и ребро. Грудина и ключичная кость. Ее почему-то успокаивало осознание того, что человек состоит не только из плоти и мышц.

Песок

И она часто забывала.

Забывала о том, что ее тело (все наши тела) – песочный замок. Он разрушен и продолжает разрушаться.

Ускользая сквозь пальцы.

Седина

Она вспоминает своего руководителя – мужчину средних лет, который говорил, что хотел бы снова увидеть бывшую возлюбленную, когда его волосы станут седыми, как перья белой птицы. «Когда мы совсем состаримся. Когда на голове не останется ни единого черного волоса, вот тогда мы непременно должны встретиться».

Если им суждено увидеться вновь, пусть это произойдет именно тогда.

Когда не останется ни молодости, ни плоти.

Когда не будет времени желать.

А после встречи останется лишь одно: расстаться навеки, покинув границы своего тела.

Облака

Помнишь, тем летом мы наблюдали, как облака проплывают над полем перед храмом Унчжуса? Мы сидели и смотрели на образ Будды, высеченный на гладкой скале. Тени огромных облаков, едва касаясь друг друга, быстро плыли между небом и землей.

Лампочка накаливания

На ее столе теперь порядок. Слева стоит торшер с белым абажуром, он излучает свет и тепло.

Тишина.

Жалюзи не опущены, и видно, как за окном мелькают фары автомобилей, мчащихся по пустынной ночной дороге.

Она сидит за столом, как будто она человек, который никогда не страдал.

Как будто она человек, который только что не рыдал и не собирается заплакать.

Как будто она человек, которого не калечила жизнь.

Как будто никогда для нее не была единственным утешением вера в то, что ничто не вечно.

Белые ночи

Приехав сюда, она узнала, что на самом севере Норвегии есть такой необитаемый остров: летом там круглые сутки светит солнце, а зимой никогда не кончается ночь. Она размышляла о том, как можно жить в таких экстремальных условиях. И как назвать ее время здесь – «белые ночи» или «черные дни»? Старая боль еще не окончательно притупилась, а новая не достигла расцвета. Дни, в которых нет абсолютного света и абсолютной тьмы, пронизаны воспоминаниями о прошлом. Не поддающееся осмыслению – это память о будущем. А в настоящем перед ней был лишь рассеянный свет, мерцающий, как газ неизвестного происхождения.

Остров света

Когда она вышла на сцену, с потолка хлынул свет. И в тот же момент все пространство вокруг сцены стало океаном тьмы. Она не могла понять, есть ли кто-то в зале. Она запуталась. Стоит ли на ощупь спускаться во тьму, словно на морское дно, или остаться здесь, на этом островке света?

Просвечивающая обратная сторона тонкой белой бумаги

Всякий раз, выздоравливая, она ощущала холод. Это чувство было сильнее, чем «легкая обида», но не дотягивало до «ненависти». Как будто тот, кто каждый вечер укрывал ее теплым одеялом и целовал в лоб, теперь вышвыривал ее за порог промерзшего дома, и она мучительно осознавала, что это было лишь притворство.

Когда в такие моменты она заглядывала в зеркало, ее пугало собственное лицо. Она помнила о том, что смерть, как текст, просвечивающийся с обратной стороны тонкого листа бумаги, неотступно преследовала этот лик.

Непросто открывать сердце тому, кто предавал, и каждый раз ей приходилось проходить через сложный и долгий процесс, чтобы снова полюбить жизнь.

Потому что однажды

ты снова меня оставишь.

Когда я буду слаба

и мне нужна будет помощь,

ты решительно

и хладнокровно отвернешься от меня.

Я это точно знаю.

И теперь я не могу этого забыть.

Рассеиваясь

К вечеру повалил мокрый снег. Едва коснувшись тротуара, он таял, этот снег-ливень.

Пепельно-серый старый город исчез в одно мгновение. В пространстве, внезапно потерявшем связь с реальностью, шагали люди, каждый с собственным потертым опытом. И она тоже шла не останавливаясь. Она шла сквозь красоту, которая исчезнет – уже исчезала. Не издавая ни звука.

Тишине

Когда придет время отъезда, она захочет сказать что-то темной тишине этого дома – ведь больше у нее не будет такой возможности.

Когда ночь, казавшаяся бесконечной, пройдет, и сквозь незашторенное окно на северо-востоке ворвутся темно-синие сумерки,

когда на фоне ультрамаринового неба стройные тополя постепенно обнажат свои точеные скелеты,

ей захочется сказать что-то тишине воскресного рассвета, пока дом, где она снимала квартиру, еще не покинули бывшие соседи.

Еще немного, прошу тебя.

Я еще не очистилась добела.

Рубеж

Она выросла на этой истории.

Она родилась раньше срока, семимесячной. Мать, которой было двадцать два, оказалась не готова к родам. В тот день впервые ударил мороз. Мама была дома одна. Новорожденная девочка тихонько плакала, но вскоре затихла. Мать одела ее крошечное окровавленное тельце в распашонку и аккуратно запеленала в хлопковую простыню, оставив личико снаружи. Получив пустую грудь, девочка инстинктивно начала ее слабо сосать, но быстро прекратила. После того как мама переложила ее на теплый пол, она больше не плакала, даже глаза не открывала. Опасаясь самого страшного, женщина периодически теребила одеяло, и тогда девочка размыкала веки, но ее взгляд быстро затуманивался и веки снова слипались. В какой-то момент она перестала реагировать и на тряску. Но перед рассветом в материнской груди появилось молоко, и девочка начала его сосать – значит, она еще дышала. Несмышленая малышка, закусив сосок, жадно пила, все активнее и активнее. Ее глазки все еще были закрыты. Она еще не осознавала, какой рубеж пересекла.

Заросли тростника

Она идет сквозь заросли тростника, с ночи запорошенные снегом. Рассматривает каждый колосок, белый и тонкий, склонившийся под тяжестью покрова. В небольшом болоте, окруженном тростником, живет пара уток. Согнув шеи, в самом центре озерка они пьют мерзлую воду там, где ледяная корка соприкасается с серо-голубой водой.

Прежде чем отвернуться, она спрашивает себя: хочу ли я идти дальше? Стоит ли?

Было время, когда она, дрожа, говорила «нет».

Но теперь, не удостоив себя ответом, она продолжает идти. Она покидает это полузамерзшее болото, застывшее между благолепием и обыденностью.

Белая бабочка

Допустим, что жизнь – не прямая линия. Тогда в какой-то момент она осознает, что повернула за угол. Обернувшись, она не увидит ничего из пережитого и поймет, что в ее жизни начался новый период. Эта дорога будет покрыта не снегом или льдом, а мягкой светло-зеленой весенней травкой. На этом пути, возможно, ее взгляд привлечет маленькая белая бабочка, и она сделает несколько шагов, следя за трепетным и тревожным, как душа, порханием. И только в этот момент она поймет, что окружающие ее деревья медленно возрождаются к жизни, будто одержимые, источая незнакомый удушающий аромат, языками пламени рвутся вверх, в атмосферу, к свету, чтобы стать еще пышнее.

Душа

Она подумала: если душа существует, ее невидимые колебания похожи на порхание бабочки.

В таком случае души жителей этого города, наверно, время от времени пролетают мимо стены, у которой были расстреляны, и зависают там ненадолго. Но ей известно, что горожане зажигают свечи и возлагают цветы не для очищения этих душ. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть казненным. Жители города хотят продлить траур по усопшим.

Она думала о том, что произошло у нее на родине, о трауре, которого не удостоились погибшие. Она представляла, как их души тоже могли бы почитать в самом центре города, и поняла: в родной стране так и не сделали этого.