Ган Хан – Белая книга (страница 6)
А еще – что было менее важно – она узнала, как проходит ее восстановление. Конечно, физически она еще не умерла. Душа еще обитала во плоти. Это тело уже не было молодым и напоминало остаток кирпичной стены, уцелевший после бомбежки и перенесенный на новое место. Руины, тщательно отмытые от крови.
Она шла, стараясь идти так, как человек, который не был сломлен. Все, что было не заштопано, она прикрыла чистой пеленой. Никаких разлук и никакого траура. Она верила, что, убедив себя в том, что ее жизнь никогда не рушилась, она перестанет чувствовать себя сломленной.
Так, ей осталось сделать всего несколько вещей:
перестать лгать,
приподнять пелену (открыть глаза)
и поставить свечи за упокой всех усопших и их души, включая ее собственную.
Рисовая крупа и рисовая каша
Она идет, чтобы купить рис и воду на ужин. Найти клейкий рис в этом городе – задача не из легких. Только в крупных супермаркетах можно купить подобный – испанский, в маленьких полукилограммовых пакетиках. Она возвращается домой, белое зерно лежит в ее сумке. Над миской свежесваренной каши клубится белый дымок. Она сидит перед ней, словно приготовившись к молитве. Чувство, рождающееся в ее душе в такой момент, невозможно отрицать. Просто невозможно.
3
Все белое
Через год после потери первой дочери мама родила мальчика – снова раньше срока. Он был еще более недоношенным и умер сразу, даже не открыв глаза. Если бы этим двум жизням удалось преодолеть критическую точку и задержаться в этом мире, три года спустя не родилась бы я, а еще через четыре года – мой брат. И маме не пришлось бы до самой смерти бередить свою душу этими мучительными воспоминаниями.
Если бы кто-то из вас выжил, меня не должно было существовать.
Я живу, потому что вы тогда погибли.
Только между светом и тьмой, сквозь голубоватую щель мы можем едва разглядеть лица друг друга.
Твои глаза
Когда я смотрела на мир твоими глазами, все выглядело иначе. В твоем теле я по-другому ходила. Я хотела показать тебе только чистое. До жестокости, горя, отчаяния, грязи, боли, чтобы сначала ты увидела чистоту, которая превыше всего. Но все пошло не так. Я снова и снова вглядывалась в твои глаза, как будто хотела найти очертания в бездонном черном зеркале.
Мама часто повторяла в детстве: если бы мы жили в городе, а не в деревенском доме на отшибе. Если бы скорая сразу забрала нас в больницу. Если бы малышку с личиком как лунный пирожок поместили бы в инкубатор – их тогда только начали поставлять.
Если бы ты не прекратила дышать. Если бы ты прожила свою жизнь – вместо меня, которой тогда не суждено было бы родиться. Если бы ты смогла отвернуться от черного зеркала и изо всех сил – своими глазами, своим телом – вырваться прочь.
Похоронный саван
– Что ты с ней сделал, с той девочкой?
Я спросила о судьбе старшей сестры, когда мне было чуть меньше двадцати, а отцу – меньше пятидесяти. Чуть помолчав, он ответил:
– Завернул в несколько слоев белой ткани и унес в лес хоронить.
– Один пошел?
– Ну конечно один.
Ее распашонка стала саваном. Пеленка – гробом.
Отец отправился спать, а я пошла за водой, но остановилась на полпути. Расправила сгорбленные плечи. Нажав рукой на солнечное сплетение, я сделала глубокий вдох.
Старшая сестра
В детстве я часто думала о том, какой была бы моя старшая сестра. Сестра, которая была бы выше меня на длину ладони. Сестра, от которой мне достались бы свитер с катышками и потертые лакированные туфли.
Сестра, которая, накинув пальто, побежала бы в аптеку за лекарством, когда заболела мама. «Тс-с! Не топай так, тише!» – шептала бы она, приложив указательный палец к губам. «Ну это совсем просто, не выдумывай», – сказала бы она, черкая уравнения в моей тетради по математике. На лбу у нее бы появлялась морщинка, когда она считала в уме.
Сестра, которая усаживала бы меня, когда я подцепила занозу в ноге. Она принесла бы лампу, чтобы получше рассмотреть ступню, и аккуратно удалила занозу иголкой, предварительно стерилизовав ее над огнем газовой плиты.
Сестра, которая подошла бы ко мне, когда я сидела, скрючившись, в темноте. «Ну хватит, ты просто неправильно все поняла». Быстрое неловкое объятие. «Прошу тебя, вставай. Нужно поесть». Холодная рука проводит по моему лицу. Ее плечо легко касается моего плеча и исчезает.
Как несколько слов на чистом листе бумаги
На мокром снегу, покрывшем тротуар за ночь, отпечатались мои черные следы.
Как несколько слов на чистом листе бумаги.
Сеул, из которого я уехала летом, совсем замерз.
Обернувшись, я увидела, что мои следы снова запорошило.
Побелели.
Траурное платье
Перед свадьбой жених с невестой должны подарить одежду своим родителям. Шелковые платья для живых, хлопковые – для мертвых.
«Ты ведь пойдешь со мной? Я так ждал тебя, сестра», – сказал мой брат по телефону.
Я разложила на камне юбку и блузку из белого хлопка, которые приготовила невеста брата. Этот камень лежал на полянке у храма, где каждое утро после чтения сутр поминали нашу мать. Брат передал мне зажигалку, и как только я поднесла ее к рукаву блузки, в воздух поднялся голубоватый дымок. Неужели мы правда верим, что души умерших облачатся в эти одежды, когда пламя унесет их в небеса?
Дым
Не разомкнув губ, мы неотрывно следили за ним. Дым, как пепельно-серые огромные крылья птицы, взмывал в воздух. Он испарялся. Я наблюдала, как огонь, поглотивший блузку, перекинулся на юбку. Когда пламя поглотило последний лоскут ткани, я подумала о тебе. Если ты можешь явиться, сделай это сейчас. Набрось на себя это сотканное из дыма платье, словно крылья. Пей его, этот дым, пропитанный нашим безмолвием вместо множества слов, как горькое лекарство, как горький настой.
Тишина
В конце длинного дня нужно время для тишины. Время, чтобы протянуть свои заиндевевшие от холода пальцы к едва ощутимому безмолвному теплу, машинально остановившись перед плитой.
Нижние зубы
«Сестра» –
Сейчас он уже не малыш. Я поправляю одеяло на постели двенадцатилетнего подростка и некоторое время прислушиваюсь к его ровному дыханию, прежде чем вернуться к своему пустому столу.
Прощание
«Не умирай. Пожалуйста, не умирай».
Я открываю рот и шепчу эти слова, значения которых ты не понимала, когда смотрела на нее своими черными глазками. С силой давлю на белый лист бумаги. Я уверена, лучших слов для прощания не существует. «Не умирай. Живи».
Все белое
Твоими глазами я увижу самые глубокие, самые яркие слои белокочанной капусты, самые ценные молодые листья из сердцевины.
Я увижу прохладу полумесяца, взошедшего на небо днем.
Когда-нибудь я увижу ледник. Взгляну наверх, на огромную глыбу, отбрасывающую синеватую тень, на жизнь, которая кажется священной, потому что никогда не существовала.
Я увижу тебя в тишине березовой рощи. Я увижу тебя в окне, когда встает зимнее солнце. Я увижу тебя в сверкающих пылинках, дребезжащих в косых лучах света на потолке.
В этой белизне, там, где все белое, ты испустишь последний вдох.
От автора
В апреле 2016 года, когда редактор попросила меня написать «Примечания автора», я отказалась. Я тогда посмеялась и сказала, что весь мой текст – сплошное «от автора». Но спустя два года, работая над переизданием, я наконец ощутила желание – и возможность – кое-что вполголоса прокомментировать.
Впервые я встретилась с польской переводчицей Юстиной Найбар летом 2013 года. У нее были короткая мальчишеская стрижка, длинная юбка невнятного цвета и глубокие печальные глаза. Она задала мне несколько вопросов по поводу книги, которую тогда переводила, а потом спросила самым серьезным тоном: «Я бы хотела пригласить вас в Варшаву в следующем году – приедете?» Недолго думая, я согласилась. К тому времени я должна была закончить черновик «Человеческих поступков», и небольшая передышка после публикации мне показалась хорошей идеей.
Об этом разговоре я не вспоминала, пока не наступил следующий год. В мае «Человеческие поступки» опубликовали, и я засобиралась в Польшу, как обещала Юстине. Глядя на меня, окружающие удивлялись, не понимая, зачем летом отправляться в отпуск в такую холодную и темную страну. Я не могла толком объяснить, чем меня манил этот город. Кажется, я бы уехала в Варшаву, даже если бы она находилась на Северном или Южном полюсе.
И вот в конце августа, каждый с тяжелым рюкзаком и чемоданом, мы с тринадцатилетним сыном сели в самолет. Это было первое путешествие, в которое мы отправились вдвоем, и я была невероятно растеряна, словно скованная длинными невидимыми и неосязаемыми путами.
Первый месяц прошел в заботах. Я сняла квартиру на пятом этаже, из окон которой были видны верхушки сияющих тополей, записала сына в международную школу на один семестр, сфотографировалась для проездного, оформила номер мобильного телефона и каждый день ходила в ближайший супермаркет за кастрюлями, сковородками, разделочными досками, одеялами, покрывалами – всем, что не уместилось в багаже. Загружала покупки в чемодан и увозила домой. По утрам я гладила белую рубашку сына, готовила завтрак, упаковывала перекус в школу, а потом наблюдала из окна, как он бредет вдоль реки с рюкзаком и спортивной сумкой на плече. По пятницам я встречалась с Юстиной – она учила меня польскому, а я ее – китайским иероглифам. Юстина преподавала в Варшавском университете религии Кореи, и я посоветовала ей книгу Вонхё «Пробуди свой ум и практику». «