Галина Зимняя – Дом, которого нет (страница 7)

Я сама его построила.

Она посмотрела на гипсовую руку на стене.

Я создаю себя сама.

Каждое утро — как вызов.

И никто, слышишь, Артём? — никто

больше не посмеет произнести эти слова:

«Я думал, ты завтра вернёшься».

Довольно.

Моё «завтра» больше не в твоей власти.

Оно — моё.

Полностью.

Окончательно.

Она села за стол. Открыла ноутбук. На экране — проект ресторана на Мойке.

Пространство для разговоров.

Для тишины между словами.

Интересно, сколько ещё слов мы не сказали друг другу?

И сколько из них уже никогда не будут сказаны?

И сколько — всё-таки будут?

Она начала рисовать.

Линии ложились ровно. Тени — мягко. Свет — там, где нужно.

Всё под контролем.

Как всегда.

Как последние пять лет.

Как всю оставшуюся жизнь.

Наверное.

Глава 2

Пять лет спустя. Девятнадцатый этаж.

Пять утра. Петербургский туман стелился над Финским заливом, цепляясь за стеклянные фасады жилого комплекса «Башни Элемент» на бульваре Головнина — пяти башен, выросших на намывных территориях Васильевского острова в рамках проекта «Морской фасад». Две из них соединены «небесным мостом» на уровне девятого этажа, но башня TITAN, где на девятнадцатом этаже уже двадцать минут работала беговая дорожка, стояла особняком — прямо на первой линии залива.

В башне TITAN, на девятнадцатом этаже, беговая дорожка работала в режиме «максимум» уже двадцать минут.

Артём бежал.

Не потому что хотел. Потому что так было заведено. Контроль пульса, контроль дыхания, контроль тела. Если контролируешь тело — не развалится голова. Если контролируешь голову — не развалится бизнес. Если контролируешь бизнес — не развалится… что?

Что у меня осталось, чтобы разваливать?

Семь метров потолков над головой не давили — они исчезали в полумраке, терялись где-то там, куда не доставал свет беговой дорожки, и вместе с ними исчезало ощущение дома. Пространство, которое должно было внушать благоговение, внушало только пустоту.

Он бежал, не отрывая взгляда от гигантского экрана на стене: сводки мировых бирж, курсы валют, новости из Лондона и Нью-Йорка. Цифры сменяли цифры. Зелёный. Красный. Зелёный. Его тело — отточенный механизм в серых компрессионных штанах и майке — двигалось с механической точностью. Лицо — неподвижная маска. Только виски, где серебрились пряди седины, выдавали напряжение.

Пять лет назад у него не было седины. Пять лет назад он просыпался от запаха кофе с бергамотом, а не от сигнала будильника на телефоне.

Он сбросил скорость. Вытер лицо полотенцем. В спальне за матовой стеклянной перегородкой — ни звука. Кира спала. Или делала вид. Он давно перестал различать.

Ей было двадцать пять, когда она пришла в его дом под видом курьера, разделась и встала под душ. Тогда он даже не знал её имени. Сейчас ей тридцать. Пять лет. Целых пять лет она ждала, что он назовёт её женой. Не назвал. И уже не назовёт.

Она тоже это знает. Просто не хочет признавать.

Воздух в пентхаусе пах не домом. Дорогим кондиционером с ионизатором, сандалом из скрытых диффузоров, стерильной чистотой новых денег. Запах, подобранный пиар-агентством для приёма гостей. Здесь никогда не пахло сырниками.

Интересно, она до сих пор жарит их на той чугунной сковороде?

Он отогнал мысль. Схватил чашку эспрессо с мраморного столика. Без сахара. Без молока. Без вкуса.

В семь пятнадцать в столовую вошла Кира.

Безупречная. Платиновые волосы уложены в гладкий пучок — ни одна нить не посмела бы выбиться без разрешения. Белоснежный шёлковый халат с вышитым логотипом — подарок, который он купил в спешке в дьюти-фри, потому что забыл про её день рождения. Она надела его сегодня впервые. Он заметил. А она ждала этого взгляда, сама не зная, хочет ли услышать похвалу или укор.

— Встреча с министром перенесена на пятнадцать тридцать, — сказала она, поправляя салфетку рядом с его тарелкой. Не на коленях. Рядом. Жест, отточенный годами: близость без прикосновения, забота без права. — Досье лежит в папке. Его жена увлекается орхидеями. Букет уже заказан в «Флориде», доставка в десять утра. И не забудь про таблетки от мигрени — положила в левый карман пиджака. Ты вчера забыл.

— Хорошо, — сказал он.

Не «спасибо». Не «как спалось». Не «почему ты помнишь, куда я кладу таблетки, когда я сам об этом забываю».

Потому что это её работа. Её роль. Её клетка.

Она села напротив. Ела медленно, откусывая крошечные кусочки, будто боясь нарушить идеальную геометрию блюда. Авокадо. Яичница-пашот. Хлеб с семенами чиа. Никакого хаоса. Никакой жизни.

— Фотограф из Forbes спрашивал, можно ли сделать снимок в кабинете. С видом на залив. Говорит, башни — отличный фон для «человека, строящего империю».

Артём кивнул. Не спросил, какой именно ракурс. Как и согласие на фотосессию — всё для образа. На огромной белой стене в гостиной висело полотно два на три метра в холодных сине-серых тонах — мазки, похожие на ледяные трещины. Купил три года назад за восемьдесят пять тысяч евро по совету пиарщика. С тех пор ни разу не посмотрел на неё осознанно.

— Скажи, да, — произнёс он.

Кира улыбнулась. Ледяная улыбка без участия глаз. Улыбка для протокола.

В восемь ноль-пять телефон завибрировал. На экране высветилось: Отец.

Артём поднялся, прошёл в кабинет с панорамным окном во всю стену. Сел в кресло из чёрной кожи. Нажал «принять».

— Слышал, «Альфа-строй» отказалась от тендера на набережной, — голос Виктора Петровича был сухим, как треснувшая кора. — Их главбух слил данные налоговикам. Кто-то поработал.

— Не я, — ответил Артём.

— Жаль. Добей, пока слабеют. Не размякай.

Пауза. Тяжёлая, как гранитная плита.

— Как там мальчик?

Мальчик. Не Максим. Не внук. Не ребёнок, которого он держал на руках в роддоме и боялся уронить. Объект учёта.

— Нормально.

— Ты его видишь?

— Нет. — Голос ровный, но в нём впервые проскальзывает что-то похожее на горечь. — Вообще не вижу. Только на фотографиях.

— Хорошо. Не теряй контроль. Ни над бизнесом, ни над семьёй. Особенно над семьёй.

Звонок оборвался. Без прощания. Без «береги себя». Без «сын».