Галина Зимняя – Дом, которого нет (страница 4)

Почему я её не снимаю?

Почему Максим не закрашивает её синим фломастером?

Почему мы оба делаем вид, что это просто рисунок?

А не карта местности, где отмечено место крушения?

Крушение случилось не здесь. Оно случилось там — в башне TITAN на девятнадцатом этаже, в душевой кабине с матовым стеклом. Но я забрала с собой только сына и медведя. Пирожные мы съели по дороге к Юли. Сладкая ложь не должна была остаться со мной.

Но обломки разлетелись на тысячи километров.

И один из них застрял здесь — в этой кухне, на этом холодильнике, под магнитом в виде Венеры Милосской.

Я могла бы его выкинуть. Сорвать. Сжечь.

Но тогда пришлось бы признать: я всё ещё жду.

Жду, что буква «П» однажды превратится в лицо.

Жду, что он войдёт в эту дверь и скажет: «Я пришёл».

Жду, что гравитация снова заработает — и он поймает меня на лету.

Хотя сама же выбрала другую силу тяжести.

Выбрала — и боюсь включить.

Она открыла глаза. Допила остывший кофе. Убрала эскизы в папку.

Взяла телефон. Новое сообщение от Юли:

«Смотрела сегодня журнал. Твой фараон опять на обложке. С какой-то блондинкой. Надеюсь, подавится своей империей».

Анна не ответила. Удалила сообщение.

Фараон, — подумала она. — А я была его женой — царицей, запертой в золотой клетке

Пока не ушла.

Пока не упала.

Пока не собрала себя заново.

Той жизни больше нет. И никогда не будет.

Она осталась там, в прошлом, в башне TITAN на девятнадцатом этаже, с красными туфлями у порога.

Здесь — моя жизнь. Мой дом,а не клетка.

Я сама его построила.

Она посмотрела на гипсовую руку на стене.

Я создаю себя сама.

Каждое утро — как вызов.

И никто, слышишь, Артём? — никто

больше не посмеет произнести эти слова:

«Я думал, ты завтра вернёшься».

Довольно.

Моё «завтра» больше не в твоей власти.

Оно — моё.

Полностью.

Окончательно.

Она села за стол. Открыла ноутбук. На экране — проект ресторана на Мойке.

Пространство для разговоров.

Для тишины между словами.

Интересно, сколько ещё слов мы не сказали друг другу?

И сколько из них уже никогда не будут сказаны?

И сколько — всё-таки будут?

Она начала рисовать.

Линии ложились ровно. Тени — мягко. Свет — там, где нужно.

Всё под контролем.

Как всегда.

Как последние пять лет.

Как всю оставшуюся жизнь.

Наверное.

Свет врывался в кухню под углом, под которым он бывает только в Петербурге в октябре — косой, разбавленный туманом, но упрямый. Он ложился на столешницу из потёртого дуба, подсвечивал крошки на скатерти в мелкий цветочек и превращал пар от кофейника в золотистую дымку.

Анна стояла у плиты, переворачивая сырники на старой чугунной сковороде. Запах творога, масла и корицы смешивался с ароматом крепкого кофе с бергамотом и лёгким — почти детским — запахом гуаши: Максим вчера рисовал комиксы за кухонным столом, оставив баночку с высохшей краской рядом с тарелками.

— …и тогда Сидоров поднимает руку и говорит: «Марья Ивановна, а если я не верю в гравитацию?» — Максим сидел за столом, запихивая в рюкзак тетради с размаху. — А она ему: «Тогда, Сидоров, прыгай с подоконника. Посмотрим, поверит ли в тебя гравитация». Весь класс ржёт, а он реально полез!

Анна улыбнулась. Не губами — губы были заняты кофейной чашкой — а глазами. Серо-зелёными, тёплыми в этот момент, без той ледяной брони, которая опускалась, когда мир требовал от неё быть непробиваемой.

«Я прыгала… когда‑то», — глухо отозвалось в душе. — «Оттолкнулась от подоконника, от свободы, и полетела вниз — в брак, в его руки с надеждой, что он меня поймает».

Тринадцать лет назад — в зале регистрации, среди цветов и улыбок, мы скрепляли союз подписями. Дрожащие пальцы на свидетельстве о браке. Оно должно было быть страховкой, но оказалось просто бумагой. Его взгляд тогда — тёплый, уверенный, обещающий. «Прыгай, — говорил он. — Я здесь».

И я прыгнула. Без страха. С верой.

А он… он просто отошёл в сторону. Медленно, незаметно. Сначала обнимал — но не так, как раньше. Потом перестал смотреть. Потом — замечать. А потом привёл другую. И, когда я застыла в дверях ванной, бросил буднично, равнодушно: «Я думал, ты завтра вернёшься». Будто я — призрак, который должен исчезнуть по расписанию.

Мысль скользнула и ушла. Она провела ладонью по волосам Максима — тёмным, вихрастым, отцовским — и потянулась за учебником истории.

— История у тебя под моими эскизами, — сказала она, отодвигая стопку бумаг. Под ними лежал альбомный лист с наброском интерьера: светлые стены, книжные полки до потолка, кресло-мешок в углу. Рядом — учебник с заложенной закладкой-динозавром.

— Опять? — Максим скривился. — Мам, ты же знаешь, я его туда не кидал.

— Я знаю. Но эскизы — они как дети. Любят прятать важное.

Она протянула ему тарелку с сырниками. Он взял один, обжёгся, дунул — и вдруг замер.

— Мам, а папа тоже так шутил?

Пауза. Не длинная, но плотная — как пауза между ударами сердца, когда оно пропускает такт. Анна не обернулась к плите. Просто налила ему молоко в стакан с синим космонавтом.