Галина Тюрина – Вершители легенд (страница 18)
– Тпру! Кобылицы резвые! – кричал совсем уже пьяный князь, очередной кубок в рот опрокидывая. – На кого это вы всё пялитесь? Уж не на раба ли моего бессловесного? Бойтесь даже смотреть на него без моего на то желания! Лично удавлю в петле изменщицу, что паршивца осмелится щупать и спаивать!
…Проснулся князь поздним утром на том же ложе, раздетый и в окружении своих сладко спящих наложниц. Кликнул прислужников – евнухов, и первым делом поинтересовался: где же его слуга молоденький, которого он сам вчера привел сюда ради веселья и музыки, и что он ночью в гареме поделывал?
– Сразу как вы, господин, уснули, за двери женской половины выскочил и больше мы его здесь не видели. – Был ответ.
Через недолгое время вздумалось князю проверить слугу своего ещё раз на преданность. Позвал он бессловесного парня пред свои очи, подает именной перстень и приказывает:
– Иди на женскую половину. Покажешь мой перстенёк, евнухи тебя и пропустят. Развлеки моих краличек. Уж очень они просили, чтобы я ещё раз дал послушать им твою музыку. А сам я к ним сегодня не пойду, что-то мне неможется. Кольцо вернешь поутру, на завтраке.
Поклонился парень, надел перстень на руку, и пошёл выполнять приказание. А князь выждал немного, да тоже в гарем отправился. Подошёл к дверям и услышал музыку, а ещё услышал смех и визги женские.
Князь нахмурился, не стал входить сразу в дверь «парадную», а зашёл в закуток специальный рядышком и, откинув гобелен, стал в щель потайную подглядывать. И что же он узрел? Думал, что раб его тихий озорует с его же жёнами, но увидел не разврат, а игру невинную! Женщины его все вместе по кругу бегали, клубочком из шерсти меж собой перекидываясь. А кто был неловок и клубок упускал – того ждало шуточное наказание: ставили отдельно и клубками как снежками все вместе обкидывали. В этот момент визг и гам возбужденный стоял такой, что становилось не слышно музыки. Слуга же его бессловесный расположился поодаль в уголке, прислонившись к стенке и прилежно музицируя, и даже мельком глаз не поднимал, не то чтобы открыто любоваться женским игрищем…
После такого испытания, князь в честности раба совсем уверился. Стал без опаски брать его с собой на половину женскую, чтобы утоляя похоть ещё и музыкой прекрасной тешиться. К слову сказать, парень никак внешне не реагировал даже на самые откровенные действия и зрелища. Даже когда наложницы крутились вокруг него совсем нагие и, смеясь, щекотали, пощипывали, и за одежду дергали (по приказу князя подзуживая), и бровью не вёл, а уж пальцы искусные даже не разу не дрогнули, не сбились с ритма и мелодии.
…Выпал снег. По первопутку в замок привезли для князя новую пассию. Девушка была красивая и утончённая (из благородных видимо), только явно подневольная пленница. Слугу – музыканта князь с собой на женскую половину в тот вечер не взял, зато заткнул за пояс плетку многохвостую, и первая «брачная ночь» закончилась для гордой красавицы серьезными побоями, потому что не хотела она сразу беспрекословно покориться и ублажить своего нового хозяина так, как его прихоть потребовала.
Ещё две недели жестоко избитая девушка болела, и её не выпускали из специальной комнаты и вот, наконец, она более-менее оправилась, её нарядили подобающе, и она с другими жёнами стала ждать с нетерпением хозяина. В этот вечер князь с собой музыканта потребовал, сразу велел играть только бодрую музыку.
На этот раз наложница новая больше не противилась и не упрямилась, а как увидела князя, так сразу к нему в ноги бросилась, стала просить униженно прощения, целуя сапоги хозяйские. Сначала князь все хмурым и обиженным прикидывался, её жестоко отпихивал, а потом, когда она заплакала, в отчаянии моля о милости, всё же снизошёл: позволил с него обувь снять, да налить и подать чарочку (к этому моменту все остальные женщины, повинуясь жесту повелителя «испарились» по своим комнатам). Ах, как же она обрадовалась последнему его приказанию! Алый ротик расцвёл улыбкою. Наливала рукой нетвердой от волнения, и, видно из-за этого немножко у столика замешкалась.
– Что ты там копаешься, дурочка! – Князь нетерпеливо нахмурился. – Поучить опять тебя плёткою, чтобы ты была расторопнее?
Тут наложница быстро приблизилась, на колени пред ним опять бухнулась и протянула наполненный кубок рукой дрожащею. Взял его князь, да только не успел ко рту поднести и выпить. Раб-музыкант, до этого присутствующий просто как мебель, и мелодией тихой слух развлекающий, вдруг схватил с камина первую подвернувшуюся штуковину (какую-то статуэтку малую) и швырнул не прицеливаясь. Однако, попал точно в кубок. Вино плеснуло в разные стороны. Испуганный князь питьё выронил и с ногами заскочил на ложе, на котором до этого сидел обычным образом. А красавица, такого оборота дела тоже явно не ожидавшая, несколько мгновений дико озиралась, а потом, остановивши взгляд на юноше, вдруг воскликнула:
– Видно, Бог отчего-то не хочет, чтобы я с тобою, князь, расквиталась за поругание! Между тем, благоволить тебе ему совсем уж не за что!
И с этими словами она бросилась на пол и начала жадно слизывать вино разлитое, ещё не до конца впитавшееся.
– Не давай ей делать этого, оттаскивай! – заорал сообразивший, что случилось, князь (сам, однако, побоялся до девушки неистовой дотронуться) – Ведь она яд пьёт, какой мне приготовила! Если сдохнет сейчас, не смогу примерно наказать отравительницу!
Но всегда такой расторопный слуга как будто оробел и задумался, и выполнить распоряжение хозяина не поторопился. Только когда девушка несчастная слизала и высосала из ворса ковра достаточную дозу отравы и мелко задрожала в агонии, бессловесный, наконец, подошёл, перевернул её на спину, глядя в угасающие глаза с не ускользнувшим от взора хозяина сочувствием, и нежно поцеловал её холодеющую руку.
– А ведь эта стерва, похоже, тебе понравилась! – прошипел князь, слезая с ложа и пинком прекращая эти «вольности». – Вот почему ты, гадёныш, приказание сразу не выполнил! Теперь насидишься на морозе в наказание, насмотришься на свою любезную…
Рано поутру эльфа раздели до исподнего и заковали в колодки во внутреннем дворике. Напротив, так, чтобы провинившемуся было хорошо видно, к столбу привязали за волосы обнаженное тело отравившейся девушки.
– Она была очень горяча при жизни. Так что пусть и тебя теперь согреет немножечко. – Зло ухмыльнулся князь и приказал каждый час смахивать снег с трупа. – А то ведь под снегом моему влюбленному бессловесному не будет видно личика её и прелестей…
Поздно вечером повелитель, без музыки за день соскучившись, смилостивился, и замёрзшего до синевы юношу освободили из колодок и утащили в людскую, а там уж служанки его отогрели по-своему и отпоили горячей настойкою.
Утром князь опального слугу к себе потребовал. Пришёл быстро парень, низко поклонился и к хозяину приблизился. Потом встал на колени, униженно облобызал руку протянутую и преданно снизу вверх уставился, ожидая приказания.
– Явился. Здоров и не кашляешь. Ну как, наука вчерашняя тебе прибавила разума? – удовлетворённо вопросил князь, в глаза рабу глянув со снисходительной улыбкою.
Бессловесный закивал, и опять к его руке губами приложился с искренним благоговением.
– Ладно, прощаю. – Князь откинулся на спинку кресла. – Сыграй что-нибудь весёлое.
…С тех пор прошло не меньше месяца. Как-то к замку повелителя на свою беду завернули купцы иноземные с украшениями всякими заморскими и редкостями. Самих торговцев князь приказал в замок не впускать, а вот на их ценности позарился. Повелел, чтобы всё что позаковыристей и из металлов драгоценных, пред его очи представили латники (которые с позволения хозяина, распотрошили обоз торговый не хуже разбойников).
Принесли «добычу» и на столе раскинули. Среди сокровищ обнаружилась красивая корона самоцветная. Была она искусно сделана в виде шапки высокой, ценным мехом отороченной, и вся-то унизана прозрачными синими и зелёными камушками в золотую резную оправу заключёнными. А на самой маковке был крупный камень красный, огранки диковинной.
Как увидел князь эту корону, так она ему очень понравилась. Приказал он подать её, осмотрел поверху, и хотел уже водрузить на голову. Только слуга немой (он тоже присутствовал на трапезе и как всегда мелодию наигрывал) вдруг бросил инструмент, подскочил к столу, клинок у ближайшего телохранителя из ножен ловко выхватив, и ударил им так, что корону эту прямо в княжеских руках разрубил надвое.
Сотрапезники и стража от такого поступка опешили, а князь от неожиданности обе половинки короны прямо на стол из рук выпустил. И тут все увидели, что из-под подкладки изнаночной и края опушки меховой разрубленной показались жала скорпионов, смертельно ядовитейших, искусно изнутри вделанные так, что нельзя было надеть эту вещь, об них не поцарапавшись.
Когда отошёл немного князь от испуга крайнего, так стал ругать на чём свет стоит своего спасителя, укоряя неуклюжестью и пренебрежением к добру хозяйскому, и указывая, что тот мог бы быть и поаккуратнее, и тогда такую вещь редчайшую непоправимо не испортил бы злокозненно. И в запале негодования приказал прямо в трапезной выпороть юношу за эту провинность до потери сознания (а то ведь, если на конюшне наказывать, да без присмотра ока его светлейшего, то могут мастера заплечных дел шельмоватые полениться и недодать всего того, что положено).