Галина Тюрина – Вершители легенд (страница 17)
– Маловато ты дала выкупа. Пожалуй, возьму по недоимке я ещё и гонца твоего в довесочек. А коли не согласна, то причаливай к берегу, любезная. Сойди на землю твердую и будем дальше с тобой разговаривать.
– Почему не согласна? – Улыбнулась снисходительно и лучезарно Дева эльфийская. – С радостью дарю тебе этого бездельника. Слуга он, впрочем, неплохой, расторопный, с приятным радением. А ещё он смыслит в музыке. Так что, только прикажи – не даст тебе соскучится. Только нем он совершено, не в состоянии даже звука вымолвить. Ну, так это даже к лучшему: болтать не будет лишнего. – И обратилась уже к эльфу пленённому (двое людей князя крепко схватили того за руки и удерживали): – Служи господину новому верно и преданно, с покорством полным и подобающей прилежностью. Три раза заслони от верной гибели, как мы с тобою и условились. Тогда посмотрим, годен ли в начальники…
С такими по смыслу темными словечками махнула ладонью узкой на прощание и исчезла вместе с лодкой да гребцами, как будто вообще её и не было.
Посмотрел князь – исчезло и чудесное дерево, нет и острова на озере! Как будто всё приснилось и привиделось. Сжал кулак в кармане – нет, не сон, на месте ожерельице, да мокрый юноша в зелёной курточке стоит, головой поникнувши, а ратники ему руки за спиной верёвкой скручивают.
Восвояси князь отправился и был в очень дурном настроении до самого вечера: жалел и злился, что не сподобился красу волшебную на берег выманить. Ехал и вздыхал (хоть дома ожидал гарем, да и вообще для такого как он властителя запретных женщин во всех его владеньях не было), и коня жестоко плетью взбадривал.
Так до вечера и двигались. Нового слугу княжеского везли крепко связанным, опасаясь, что коли не держать, то улучит момент и скроется, а там вернётся к своим на озеро.
Как остановились на ночлег и стали княжеский шатёр раскидывать, так развязали, наконец, юношу, и помогать постельничим позволили. Взялся за работу парень с проворством и редким усердием: так быстро всё, что поручали, наладил, что другие только удивлялись и ахали. А он тем временем уже у повара в помощниках: дичь для ужина княжеского ощипал ловко и выпотрошил, насадил на вертел и стал поджаривать (за огоньком следит в кострище «кухонном», попутно разбирается с тарелями, чтоб разложить на них кушанья всякие). А как поспело всё, так слуг, подающих трапезу, подозвав жестами, да учтиво кивнув повару, отправился он прямиком к шатру княжескому.
А князь тем временем сидел в шатре один, грустный и расстроенный (прогнал он с глаз долой не только служителей, но даже и своих сотрапезников), всё жалел, что не смог хитростью своей завлечь да заполучить Деву волшебную с озера. Как увидел эльфа, на «пороге» смиренно ожидавшего, так подозвал жестом небрежным, а когда тот подошёл (точнее подполз на коленях к ложу, не смея поднять красивую голову), протянул руку и потрепал по кудрям шелковым снисходительно.
– Породистый щенок, жалко, что не гавкаешь, – сказал, и добавил задумчиво: – Ах, как запала мне в голову твоя хозяйка бывшая! Так взыграло во мне желание, что до сих пор никак не успокоится! Всё думаю, как бы её половчее взять силой воинской аль богатством да посулами. И где теперь её искать, чтоб посвататься… Что, краля эта гордая да премудрая теперь от меня крепко спряталась? Может быть, вернуться обыскать хорошенько те холмы да озеро? Коль найдём, так что поделает её свита малая с моей дружиною?
Эльф на эти речи только отрицательно головой покачивал, сложив ладони молитвенно. Князь, наконец, заметил такое его поведение и грозно молвил:
– Ты, раб, коли ущербен уродился, так прямо в глаза смотри и отвечай своему властителю ясными жестами! Не то прикажу угостить плёткой хорошею…
Парень тут же поднял голову и кивнул утвердительно, уставившись в лицо князя ожидающе и с таким преданным и одновременно ободряюще-участливым выражением, что вдруг отпустила того тоска и похоть буйная как-то незаметно улетучилась. И не то, чтобы забыл он совсем про Деву озёрную, просто отчего-то перестал желать её так неизбывно страстно и болезненно, и от этого настроение сразу заметно улучшилось, и есть захотелось просто ужаснейше.
– Пусть подают ужин. Ступай, поторопи, – молвил князь юноше с неожиданной благосклонностью. – И поищи в клади. Был там какой-то музыкальный инструментишка. Помниться, приближённые им даже пробовали тешиться. Сыграй что-нибудь на нём. А коль взвеселишь душу и ухо порадуешь – позволю с моего стола насытиться.
Эльф голову опять склонил и ветерком из шатра выскочил, и тут же умыванье подали и ужин принесли. Не успел князь толком первый кусок прожевать, и опять увидел юношу у полога, инструмент со знанием дела готовившего. Как настроил, подтянул все струночки, так начал наигрывать такую приятную слуху тихую да нежную мелодию, что заслушался князь, сердце чёрствое растаяло…
С той поры отметил князь искусного да расторопного парня среди других своих прислужников, приказал быть рядом во время движения (юноша отлично ездил верхом и правил лошадью, и похоже, что даже не нуждался в стременах), и доверил следить за вещами личными, чистить одежду да обувку, облачать и раздевать себя, и даже вострить и подавать оружие.
А как вернулись в замок, то и там стал князь неизменно дарить бессловесного своим благоволением и не садился есть без его музыки. Так и потекло времечко… Как разбор провинностей, так кому-то тумаки, пинки да зуботычины, кому-то на конюшне хлестание, голодовка подвальная или какое другое наказание и выволочка, а слуге безмолвному в одежде опрятной зелёненькой только благоволение да кусочек сладенький, от десерта заморского редкостного князем собственноручно отрезанный. Потому эльфу другие слуги мужского полу поначалу сильно завидовали, позволяли меж собой по него всякие нелесные высказывания, и пытались выявить какие-нибудь с его стороны тайные прегрешения или свалить на него оплошность чужую или даже провинность умышленную, да с таким расчётом, чтобы ему по первое число хорошенько досталось от хозяина. Только очень уж внимателен и осмотрителен был бессловесный парень (к тому же нереально ловок и хитёр, хоть совсем не проказлив, и в пороках да лености никем не замечен), так что в злокозненные «ловушки» да на «подставы» не попадался, а уж если кто-нибудь из слуг оболгать да очернить его пытался прямо пред очами князя грозного, рассчитывая, что не сможет немой словесно оправдываться, эльф умел мимолетно так зыркнуть на обидчика, что у лжеца на время сразу что-то с разумом делалось, вспоминал он о совести и честности, начинал неодолимо виниться и каяться во всех грехах здесь же пред повелителем. Ух, и сильно же влетало после такого концерта наушнику!
Вскорости начали прислужники замковые бессловесного парня уважать, почитать, и даже побаиваться. Как благородному дорогу уступали и кланялись, хоть он и был вообще не злопамятный, на себя спесивого виду не напускал и ничего такого от них сознательно не требовал.
С прислугой же роду женского у эльфа были совершенно особые отношения. Любая кухарка или горничная, будь то девка разбитная молоденькая или матрона степенная – ключница, юношу обходительного и ласкового, хоть и безмолвного, ликом прекрасного, телом свежего, нравом доброго, к тому же всегда трезвого и в одёже ухоженной, просто боготворили без преувеличения и, не стесняясь, чем могли помогали и всегда жаловали. Злые языки завистливые пошёптывали, что, мол, блудит парень ушлый с ними всеми в отдельности по очереди, сластями с княжеского стола приманивая, да красою своею природной для обольщения пользуясь. Только сами работницы эти злые сплетни затыкали да окорачивали, а их распространителей наказывали по-своему.
В замке, впрочем, были и другие женщины: жёны и наложницы княжеские. Жили они в специально отведенном для них помещении, именуемым «женской половиною». Были там и зала специальная для интимных утех повелителя, и малые жилые комнаты с выходом на галерею общую, и купаленка с банькою. А рядом был садик прогулочный, высокой стеною окружённый. Охранялось и обслуживалось всё это запретное для посторонних глаз «великолепие» бесполыми служителями – евнухами. Вот туда-то умный парень и близко не хаживал, и не заманить было никакими посулами.
Дни шли за днями, месяц сменялся месяцем. Наступила осень промозглая, закружил холодный ветер с дождинками. Прибавилось забот слугам: то и дело камины протапливай да дрова таскай из поленницы. Как-то князь, совсем от безделья и погоды безрадостной соскучившись, решил отправиться на половину женскую раньше всегдашнего времени, да приказал позвать слугу бессловесного. Тут же явился к хозяину покорный юноша, поклонился низко, приветствуя. А князь (был он уже подшофе) взял по-простому его за руку, да с собой повлёк на половину женскую, по дороге говоря насмешливо:
– Что-то заскучали мои курочки, нахохлились. Раззадоришь и меня и их своей мелодией. Чай, увидев, тебя, молодого жеребчика, да услышав твою музыку, кобылки из моей конюшни гривы распушат да запрыгают, так и мне сразу станет весело. Только никому об прелестях моих женщин не рассказывай… Знаю, ты не проболтаешься!
Как пришли господин со слугой в покои женские, жёны гаремные, вынужденно бездельные и в своих комнатах как в клетках запертые, действительно сильно обрадовались. А как заиграл эльф, вставший в уголочке скромненько, мелодию веселую, так стали танцевать, подпевать тоненько, в такт бёдрами покачивая, посадили господина своего на ложе богатое, и ну к нему ластиться, ублажать всячески и кубки полные подавать. Да только часто украдкой да искоса на музыканта с интересом поглядывали.