Галина Тюрина – Вершители легенд (страница 19)
Всё по приказу высочайшему было сделано, тут же, как раз, и подали обеденную трапезу, к урочному времени приспевшую. Так что сидел князь за столом и кушал мясо дичи, тушёное с овощами и приправами, да перепелов в белом соусе, и глядел с улыбочкой надменною, как над несчастным парнем измываются. А палачи то старались, желая угодить хозяину, всё своё умение выказывали, и исполосовали спину бессловесного вдоль и поперек, ободрав до крови. А как закатились зрачки и перестало тело истязаемого под ударами вздрагивать, махнул князь ладошкою, перепачканной в густом соусе, (мол, хватит с него) и молвил, обращаясь к присутствующим:
– Вот если бы так все себя вели под плёткою, ушей моих не напрягаючи, тогда б я всегда такое поучительное зрелище у стола устраивать приказывал.
…Двое суток служанки сердобольные за юношей почти неживым ухаживали, ни на минуту не оставляя о нём забот и меняясь «сменами». Несколько раз приходили от князя посланные, и поневоле хозяину потом докладывали голосами дрожащими, что мол, не в состоянии пред очи светлейшие явиться слуга требуемый и тем более сыграть какую-либо музыку, потому что совсем уж при смерти, и непонятно пока, вообще оклемается ли. На третьи сутки вдруг пришёл в себя парень, открыл очи ясные, улыбнулся благодарно женщинам, что его лечили и за ним досматривали. Встал бодренько, вышел во двор к колодцу и облился несколькими вёдрами воды студёной и обтерся тряпицами. Тут случилось чудо, правда никем не замеченное: корка кровавая, на спине несчастного запекшаяся, размокла и сошла, а под ней не оказалось никаких ран или даже полосок от ударов плёточных. После этого оделся бессловесный юноша и незамедлительно пред очи повелителя отправился.
А тот уж сидит за завтраком и скучает отчаянно, и оттого в ужасно дурном настроении: посуду и кости швыряет в лица прислужников, да покрикивает в их адрес совсем уж что-то непотребное (вот-вот полетят с плеч головы несчастных служителей).
Тихонько вошёл слуга немой и сразу же на колени встал, склонив до пола голову (лакеи, князю за столом услужающие, так его появлению удивились и обрадовались, что эти чувства на их лицах отразились очень отчётливо, и были замечены хозяином). Повернул голову князь и тоже увидел бессловесного.
– А! – сказал со скрытой радостью. – А меня то уверили, что совсем уж подыхаешь ты, пакостник бессовестный, и потому отлыниваешь от служенья хозяину. Вот я прикажу лжецов меня дурачащих так же как тебя прилюдно выпороть! Ну, иди сюда, паршивец шкодливый. Да смотри мне прямо в очи, в пол не тыкайся!
На коленях подполз слуга к властителю, в глаза глядя преданно и жалобно. Распростерся ниц, поднялся, и опять в лицо уставился.
– Вижу, что ты просишь извинения за свою оплошность безобразную. Ладно уж, прощаю, я отходчивый. – На лице князя отразилось нетерпение. – Что застыл как неживая статуя? Или плетью тебе разум вышибли, что не можешь никак постичь, что пора рассеять мою скуку смертную и начать немедля делать то, что твоему повелителю нравиться? Сыграй сейчас же что-нибудь весёлое…
…Стало опять тепло, и пришла весна дружная. Всё зазеленело, зацвело. Птицы перелётные вернулись из похода южного. В это-то время прекрасное князю привезли дары от наместника одной большой подчинённой области. Вступил в замок караван вьючный и привёз подарков прекрасных великое множество. Тут были и пряности, и заморские сладости, посуда, искусно сработанная из серебра и золота, шелка и бархаты, даже каменья самоцветные. Но самым ценным и диковинным подарком был скакун белоснежный, высокий, стройноногий и резвый сказочно, и одновременно сильный как тяжеловоз. Вели его по трое слуг с каждой стороны и еле за узду удерживали.
Подарки князю понравились, но пуще всего чудо-конь его порадовал. Смотрел бы и смотрел на его красоту и грацию. Очень захотелось повелителю ездить на этом чуде. На других лошадей он теперь и садиться не желал, брезговал, они ему при сравнении с этим красавцем царственным казались теперь мелкими и уродливыми. Даже приснилось ему, как он красуется перед приближёнными, гарцуя на этом восхитительном животном благороднейшим. Да только сон есть сон. А в реальности дик и своеволен был жеребец как сам дьявол, совсем не объезжен. Конюхи его жуть как боялись и ни в какую сладить не могли – брыкался и кусался он по страшному. А как вздумают седло накладывать, так вообще конец света белого! Троих объездчиков опытных (из ратников), какие пытались его смирить да обуздать, покалечил этот конь за неделю неполную, а князю тем временем уже надоело ждать, стал он сердиться и результата скорее требовать. Дошло до того, что решили жаждою и голодом донять животное, чтобы оно людям покорилось и сесть на себя позволило. Из денника уютного с кормушкой сытною перевели коня мятежного во внутренний двор каменный и там привязали коротко за кольцо железное в стене.
Князь по утру как проснулся и позавтракал, так сразу захотел на своего коня глянуть и узнать, как дело с объездкой продвигается. Вышел во двор вместе со слугами. А конь, как людей увидал, рванулся неистово, на дыбы встал, да и вырвал кольцо, к которому был привязанный. Заметался по двору, гремя подковами, храпя и раздувая ноздри бешено. Князь счел правильным тут же ретироваться обратно за дверь помещения, а за ним и слуги последовали, все кроме музыканта-юноши.
Парень же немой, наоборот, к животному приблизился, руку протянул с какой-то хлебной корочкой. Конь опять вздыбился, копыта его острые мелькнули у самого лица бессловесного. Только не испугался эльф, не отклонился и не отступил, и тем более бежать не бросился, а улыбнулся, всё ещё держа угощение, и глазом левым подмигнул, как давнишнему товарищу. И жеребец своевольный вдруг смирился под его взглядом ласковым и совершенно успокоился, взял аккуратно с ладони хлебушек, позволяя по храпу потрепать, да обнять за шею гордую.
– Седло скорей тащите! – вполголоса отдал приказ князь. – Похоже, что у тихони сейчас всё получится.
И действительно всё как нельзя лучше вышло у парня безмолвного: взнуздал, оседлал – конь горячий стоял как вкопанный.
– Сядь в седло! – крикнул князь из проёма двери в нетерпении.
Эльф «взлетел» коню на спину, стременами и уздечкою не пользуясь, и такой прекрасной паре впору было позавидовать. Конь с места плавно тронулся, понёс седока рысью гладкою, сделал пару кругов по двору и остановился, покоряясь воле человеческой. Спрыгнул на землю юноша, взял под уздцы животное, и с поклоном подвел к повелителю.
– Он точно теперь будет слушаться? – Посмотрел князь на бессловесного в сомнении (тот кивнул, честно прямо в очи глядючи). – Если взбрыкнёт и сбросит меня, с головою распрощаешься.
Забрался князь в седло (слуги спины «лестницей» подставили), тряхнул поводьями и тронулся. Жеребец, совсем недавно такой дикий и людей пугающийся, ему отлично подчинялся, и нес на себе так бережно, как будто понимал, что сидит на нём сам грозный «пуп земли» и владыка человечества.
С той поры бессловесному работы поприбавилось. Теперь кроме прочих дел стало его обязанностью за чудо-жеребцом княжеским ухаживать и подводить его князю, когда тот куда-нибудь верхом собирался, потому что конь никого из слуг более не хотел слушаться.
…В северной части владений всколыхнулось недовольство разорившими вконец жителей поборами, голод жестокий по весне вызвавшими. Пожаром лесным вспыхнуло восстание, быстро перекидываясь на соседние территории. Недовольные объединялись в ватаги, которые в свою очередь сливались в отряды довольно крупные, расправлялись с наместниками и их дружинами, занимали замки-резиденции. На местах же простолюдины голодные сбивали замки и печати и растаскивали содержимое княжеских житниц, от зерна ломящихся, и прочих хранилищ, содержащих ценности, у людей труда отобранные.
Князь собрал войско и отправился в поход на непокорную провинцию. Входя в очередное селение (причём, особо не утруждая себя никаким разбором провинностей, и вообще не особо интересуясь, мятежное ли в нем было население или, наоборот, к власти князя лояльное), властитель приказывал творить такое, что даже видавшие всякое старые сотники украдкой вздыхали и морщились. Поселян безоружных и беззащитных просто резали и душили прямо семьями, а потом сжигали трупы в их же домах или сложивши «поленницей» на деревенской площади. Тех же, кто осмелился взяться за оружие, защищаться и выжить в неравном сражении, ждал кол, разрывание лошадями, медленное убийство огнём и другие казни ужасно мучительные (князю нравилось подобное «разнообразие»). Население стоявших на дороге княжеской армии деревень, о такой крайней жестокости и беспощадности наслышанное, стало убегать в леса и прятаться, а те, кто умел держать в руках хоть какое-то оружие, пополняли ряды отрядов сопротивления. Гнев народный и противостояние от подобной тактики карательной только увеличивались, а ещё разрозненные повстанческие отряды стали меж собою объединяться во всё более боеспособные армии.
…После стычек с небольшими вооружёнными формированиями и взятия приступом укреплённых городков и замков, полных мятежниками, и последующими за этим жуткими расправами, а также долгого блуждания по опустевшим полностью или частично селениям, князь, получив сведения от лазутчиков о крупном сосредоточении противника, решил устроить полномасштабное и победоносное сражение.