Галина Тюрина – Тоже люди (страница 41)

— Оказывается, ты такой крутой! — мурлыкала она, целуя его в губы так горячо, что перехватывало дыхание. — Прокатишь меня к какой-нибудь неизведанной планете, когда мы поженимся?

Они решили отпраздновать свадьбу и уже договорились о дате торжества. Но тут его неожиданно скоро назначили начальником экспедиции, которая должна была продлиться минимум восемь месяцев. Отказаться от участия в этом предприятии было никак не возможно, ведь он давно готовил это путешествие, планировал исследовательские мероприятия и собирал специалистов. Он попытался объяснить ей, как важна для него эта затея, но она даже не захотела его до конца выслушать, фыркнув: «А я-то думала, что ты меня любишь!» Провожать его она тоже не стала, даже по стерео не захотела попрощаться…

Вернувшись, он узнал, что Ева вышла замуж за другого. Ее мужем стал Альфред Нельсон, один из приятелей по пати и тоже, как ни странно, капитан (правда, рангом пониже и категорией попроще, с кораблем, приписанным к пассажирскому флоту ближнего действия). Зато Альфред никогда не страдал ни скромностью, ни застенчивостью, не был замечен за собирательством всякого ископаемого хлама, презирал стихи, особенно лирические, а самое главное — любил по-настоящему, разделяя увлечения и проводя с ней все свое свободное время и даже более того… Кажется, Ева была очень даже счастлива в замужестве. С тех пор Эмиль встретился с ней только один раз, да и то случайно. Тогда она была уже на четвертом месяце беременности. Она увидела его, узнала и тут же отвернулась. Он не стал навязываться в собеседники, он сразу понял, что разговора не получится. Однако про ее жизнь и беременность он знал почти все. Знал, когда, где и кого она будет рожать, знал, какие ожидаются врожденные склонности и способности, уровень интеллекта будущего ребенка. Эти сведения он собирал по крупицам, сначала они пополнялась только из косвенных источников — случайных и полуслучайных разговоров с ее знакомыми и ведущими беременность врачами. Но вскорости он понял, что жаждет больше информации, а ведь к его услугам были информационные компьютеры, которые он без труда научился «раскручивать» на интересующие его сведения личного характера, по идее сугубо конфиденциальные. Ей он более на глаза не попадался. Только когда наступил заключительный этап беременности и она «перебазировалась» в специальный стационар для родов, он послал ей огромный букет ее любимых цветов. И не важно, что он был без сопроводительной записки, и Ева наверняка решила, что они от Альфреда (тот как раз в это время находился в рейсе).

Теперь Ева стояла на дорожке и разговаривала с преградившим ей путь доктором Лаурисом. Они о чем-то спорили, слов было не разобрать: ветер уносил их, скрывая в шуме сосновых крон и прибоя. Но Эмиль сразу догадался, про кого разговор. Ева была одета так, как нравилось ему, а не так, как ей было привычно. Значит, она пришла именно к нему.

«Зачем? — Эмиль сжал голову руками. — Ведь все давным-давно кончено! Все прошло и забыто! Ведь я знаю, что ты не любишь меня. Я долго был слеп и глух, я ничего не хотел замечать. Зачем же ты сейчас так рвешься ко мне?» — думал он, и в его душе бушевал яростный огонь полузабытой любви, но на этом «костре» уже закипала полная чаша недоверия, всяких мелких и потому особо колких обид и еще чего-то, он и сам не понимал, чего именно.

Он снова выглянул в окно, и именно в этот момент Ева подняла глаза и увидела его. Тогда он резко распахнул обе створки окна мысленным приказом.

— Эмиль! Я так рада тебя видеть! — закричала она и замахала руками.

— Здравствуй, Ева. Я сейчас выйду. — Его слова прозвучали звонко и одновременно спокойно.

Она стояла перед ним, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывала его с нескрываемым любопытством.

— Вы, девушка, добились своего. Вот он, ваш Эмилио Алекси, — сказал доктор. — И раз так получилась, то мне ничего не остается, как оставить вас и не мешать вашему разговору.

Эмиль и Ева провожали врача взглядами, пока дверь коттеджа не закрылась за его спиной. Одновременно с этим Ева шагнула к Эмилю и, обняв за плечи, встала на носочки и прильнула к его губам в поцелуе. Эмиль закрыл глаза. Он вдруг почувствовал… Вернее он ничего не почувствовал: прежней нежности как не бывало, страсти тоже. Поцелуй показался ему холодным и полным какой-то скрытой брезгливой жалости.

«Так, наверное, целуют труп перед погребением, — мелькнула у него почему-то показавшаяся в это мгновение забавной мысль. — И теперь только осталось предать бренное тело безвременно усопшего благородной стихи».

Он улыбнулся своим мыслям, а Ева отпрянула от него, не дождавшись привычной реакции, и с укоризной проговорила:

— Ты бы хоть нагнулся немного, ведь мне трудно дотянуться.

Последовала тягостная пауза. Оба молчали.

— Я хотела тебе сказать… — наконец медленно, без какого-либо чувства начала Ева. — Но здесь мне не уютно, здесь я как-то не решаюсь… Такая обстановка: врач, санаторий…

— А давай улетим отсюда, — предложил Эмиль.

— Улетим? Это ведь нельзя. Ты — болен. Разве тебе позволят? — с сомнением, даже с какой-то еле уловимой издевательской ноткой сказала она.

— Я не собираюсь никого спрашивать. И с чего ты взяла, что я обязательно болен? — Эмиль заметил «шпильку», однако отнесся к ней совершенно равнодушно. — Желаешь покинуть это место — поехали.

Она взяла его под руку, и они неторопливо дошли до флаера. Эмиль сел за управление, Ева — рядом, и машина круто взмыла в небо как золотая птица. Разговора прямо во флаере не получилось, летели всего пять минут. Потом машина приземлилась.

— Куда ты меня завез? — спросила Ева. — Глушь то какая!

— Вообще-то это мой сельский дом, просто ты здесь ни разу не побывала, пока мы жили вместе… Мне это место очень нравится: тишина, покой, природа… Как же давно я здесь не был! Сад, наверное, уже сильно изменился, — ответил Эмиль скорее себе, чем ей.

…Ева первая подошла к калитке и остановилась в нерешительности:

— Как там это открывается?

Эмиль молча толкнул деревянную дверцу и пропустил ее в сад. За разросшимся в человеческий рост кустарником отцветающей желтой розы царило воинственное буйство цветов и трав. Дорожка из круглых плиток вилась меж купами гигантских тигровых лилий и пестрых георгинов и перебегала по узкому мостику через ручей, прячущийся за полосатой осокой и листьями ирисов. Дальше простирался сад из фруктовых деревьев.

— Знаешь, милый… — начала было Ева, но Эмиль остановил ее:

— Не будем объясняться на полпути. Пойдем к дому.

Он покинул проторенный путь и зашагал напрямик прямо по некошеной траве. Ева смотрела ему вслед, пока он не скрылся за кустами. Он стал не таким, каким она знала его раньше. Он изменился почти до неузнаваемости: стал жестким, независимым, и таким сильным и ярким, каким она его никогда не представляла даже в мечтах.

Постояв несколько минут в раздумье, Ева двинулась по дорожке.

…Дом был маленький, в один этаж. Он крепко стоял на невысоком основании из природного камня. За стены цеплялся дикий виноград. Эмиль сидел на ступенях и наблюдал за муравьями, бегущими по своей тропке прямо у крыльца.

Он не поднял головы даже тогда, когда Ева подошла вплотную и дотронулась до его плеча:

— Эмиль, я хочу поговорить с тобой о нас, о наших отношениях… — Она присела рядом с ним и продолжала: — Ты знаешь, я так ждала, что ты вернешься, я не верила, что ты погиб… Правда… Я назвала мальчика твоим именем.

Эмиль, наконец, поглядел на нее:

— Вы с Альфредом назвали сына моим именем? Не ожидал… — Его душа была вконец измучена сумятицей.

— Муж был в рейсе и не знал, — попыталась неуклюже соврать Ева. — Я сама это придумала… Он узнал о моем решении потом… Я тогда думала только о тебе…

— Увековечивать ушедших в небытие, нарекая их именами своих детей, люди придумали очень давно. История знает множество примеров, когда младенцев называли в честь погибших отцов, дедов или просто каких-нибудь считающихся достойными памяти кумиров. Мне, конечно, очень лестно, что тебе пришло в голову назвать вашего с Альфредом ребенка в мою честь…

— Когда он родился, я поняла, что мне нельзя было тебя оставлять… — перебила его Ева. — Я исправлю свою ошибку. Мы снова будем жить вместе…

— А как же муж?

— Он поймет… Наверное, поймет. Я постараюсь ему все объяснить. Я ведь оставила тебя, даже не потрудившись перед этим поговорить. Я ведь обидела тебя, сделала больно… Я так раскаиваюсь…

— Но ведь ты не любишь меня… и по большому счету никогда не любила.

— Зачем ты так? Откуда тебе знать? — Ева смахнула слезы.

— У нас разные интересы. Разное мироощущение… Ты никогда не понимала меня, да и не пыталась понять. Чувства не было уже тогда, нет и сейчас… — Эмиль печально улыбнулся, качнул головой и встал со ступеньки.

Ева тоже порывисто вскочила и вдруг закричала прямо ему в лицо:

— Не знаю! Не знаю! Слышишь! Может быть, ты и прав! Я действительно не понимаю тебя! Не понимаю себя! Не знаю, что делать!

Она замолчала, слезы текли из ее глаз, кулачки были прижаты к груди.

Эмиль смотрел на нее и думал: «Все как в художественной картине о любви — и главная героиня, вся такая прекрасная, мечущаяся и страдающая на красивом фоне крыльца загородного домика, и накал эмоций, и не наигранная искренность… Действие захватывает, однако заранее знаешь — все срежессированная постановка».