Галина Тюрина – Тоже люди (страница 40)

— И несмотря на это, я отлично себя чувствую. Должен вам сказать, все время обратного путешествия я пользовался одной любопытной древней методикой ухода от реальности, которая наверняка даже не снилась ни одному поисковику, и, как видите, она мне отлично помогла сохранить разум. Теперь мой опыт — ваш, я охотно поделюсь с вами апробированной в самых жестких условиях разработкой, — в тон продолжил Эмиль и с лукавой хитринкой добавил: — И я конечно же понимаю, что перед сканированием вы должны обследовать меня со всей тщательностью, на которую только способен отличнейший, предусмотрительнейший врач, который прекрасно осознает, что несет моральную ответственность за своего ретивого пациента.

Доктор улыбнулся:

— Вы — хитрец. И, к моему искреннему удивлению, по-моему, вы действительно уже совсем оправились даже от остаточных следов шока. Не обольщайтесь, это пока только мое предположение.

— И думаю, достаточно обоснованное. — Эмиль тоже улыбнулся, спокойно выдержав испытующий взгляд врача. — Надеюсь, скоро оно превратится в уверенность.

— Так, — врач прищурился и кивнул медсестре, которая стояла рядом и молча слушала разговор, — вы свободны, Селена. А мы тут еще немного погуляем с молодым человеком по берегу.

Селена кивнула и, украдкой благосклонно улыбнувшись Эмилю, удалилась по дорожке к живописно раскинувшемуся среди дюн основному корпусу. Доктор проводил ее взглядом.

Солнце уже почти зашло. Остались только малюсенький лучик и красная полоса на глади моря.

— А вы, милейший юноша, опасный льстец, — сказал, наконец, врач, но тон его был мягким и даже шутливым. — Только не обижайтесь на старого бывалого доктора. На своем веку я повидал множество разных космолетчиков, и их поведение всегда было сродни вашему: лесть и многообещающие посулы врачу и красивый флирт с медсестрами. И я знаю по многолетнему опыту: это неизменный признак выздоровления.

Эмиль пожал плечами:

— Ей-богу, доктор, вы меня раскусили. Обещаю, что в дальнейшем я предприму более тонкие маневры.

— Не старайтесь, стреляного воробья на мякине не проведешь, — с шутливой важностью сказал доктор.

— Вот это да! — удивился Эмиль. — Какое интересное и, судя по всему, очень старинное образное выражение! Откуда такое чудо?

— Увлекаюсь лингвистикой времен разноязычия: знаю несколько старинных языков, коллекционирую и изучаю различные записи того времени, в основном видео- и аудионосители. Очень, знаете ли, неравнодушен к истории.

— Тогда я ваш единомышленник и полностью с вами солидарен в любви к древностям. И это не лесть и не желание вам угодить. Я говорю вполне искренне. Правда, я не занимаюсь вплотную именно старинной лингвистикой. Но ведь она- важная составная часть наследия древних писателей. А уж прелесть смысловой гармонии поэзии тех отдаленных времен вообще невозможно почувствовать, не зная языка оригинала.

— Никогда не думал, что досуговые занятия капитанов-исследователей бывают так далеки от их основного дела. — Доктор оценивающе посмотрел на Эмиля. — И вы ведь не шутите и тем более не лжете, а если в чем-о и обманываете, то делаете это весьма искусно… Надеюсь, мы станем друзьями, несмотря на солидную разницу в возрасте, хотя бы на время вашего здесь пребывания.

— Иногда и не предполагаешь, где найдешь единомышленника, — сказал Эмиль, и они крепко пожали друг другу руки и зашагали бок о бок меж сосен, непринужденно беседуя.

Незаметно совсем стемнело. Взошла луна. Наконец доктор сказал:

— По-моему, нам пора вернуться.

— Да, уже ночь, — согласился Эмиль.

Они направились обратно к строениям. На самом пороге Эмиль оглянулся, поднял руки к небу и, вдохнув полной грудью свежий ночной воздух, сказал:

— Наш мир прекрасен! А Земля — планета истории человечества, самая прекрасная планета во всей Вселенной. Сейчас, после всех испытаний, я чувствую любовь к Родине и гордость за всех людей Содружества еще ярче и сильней, чем прежде. Ведь все познается в сравнении.

Доктор был рядом, молча наблюдая за Эмилем, и, только когда они вошли в помещение, наконец сказал:

— Вы, — молодежь, такие оптимисты! В вас проявляются потрясающая тяга к жизни и одновременно полнейшее презрение к опасностям, способным ее искалечить или даже вообще прекратить. Вы способны удивляться и радоваться каждому дуновению ветерка, каждому необычному камушку и веточке, каждому мимолетному заинтересованному взгляду и одновременно готовы в любой момент без раздумий сунуть голову в жернова самых опасных приключений. Я когда-то, лет эдак двести тому назад, тоже так мог… Кстати, как ваши легкие? Ничего не мешает, не давит?

— Нет. Все в порядке. В полном порядке. Даже удивительно!

— Ничего удивительного. Вы перенесли операцию по практически полной регенерации легочных тканей. Вы конечно же не помните, потому что были в это время под анестезией. Тогда мы вообще еще не знали, придете ли вы в себя и как скоро это случится.

— У меня к вам есть одна просьба, — вдруг сказал Эмиль.

— Я вас внимательно слушаю. И постараюсь помочь, если это в моих силах, — кивнул врач.

Эмиль показал ему шрам — более светлую, чем остальная кожа, и слегка выпуклую полоску на запястье:

— Вот. И на спине тоже. Я хотел бы, чтобы этих следов не стало. — Лицо молодого человека резко погрустнело и посуровело. — Мне будет тяжко объяснять любопытным, что это за шрамы и каким образом они появились. Еще труднее будет чувствовать после этого их искреннюю жалость. Такие подробности случайным людям вообще знать не стоит. Слава Богу, наше гуманное общество уже давно избавилось от подобной варварской жестокости и презрения к человеческой личности. Их происхождение должно заинтересовать лишь ограниченный круг экспертов, да и тем будет поначалу трудно понять, зачем все это со мной делали. Я сам этого долго не понимал, да и сейчас, кажется, не до конца понимаю.

Ева прилетела рано утром. Эмиль случайно увидел в окно ее золотистый флаер. Он сразу узнал машину, ведь она была творением его рук и мало походила на серийную модель: корпус изящнее, гравитатор сильнее, да и цвет был необычным — солнечно-золотистым.

Эмиль прильнул к окну и увидел, как Ева выходит из машины на площадке. Она была чудо как хороша в лучах утреннего солнца. Пушистые, уложенные в венок волосы отливали золотом, и, казалось, что голова окружена божественным ореолом. На шее горело рубиновое колье, на тонких руках такие же браслеты. Одета она была в многослойное розовое платье из легчайшего шелка, длиной по щиколотку. Все убранство завершали атласные сандалии «под старину». Казалось, она только что сошла с полотна какого-нибудь великого художника прошлого.

«Она приехала ко мне! Она не забыла меня!» — Эмиль глядел не моргая, как она плывет по дорожке, приближаясь к коттеджу. В это мгновение ему почудилась, что все было прочно и навсегда забытые чувства к ней вновь вспыхнули с неимоверной силой. Сердце невольно забилось быстрее, а память разразилась картинками мучительно сладких воспоминаний.

Он сделал над собой усилие и отошел от окна. Вдруг образ Евы, давно идеализированный в мечтах своей недоступностью, зажегся новыми и более контрастными и отчетливыми красками. Ее насмешливая улыбка, нет, ухмылка… Вот она заправляет свои непослушные, так нравящиеся ему локоны в ультрамодную пластиковую сетку, подводит глаза суперкарандашом, а губы — темной помадой вкуса лакрицы, мажет кожу кремом-корректором, который делает ее лицо очень правильным, без недостатков, без пятнышек, без еле заметных живых «улыбчивых» морщинок и без этой мимолетной мягкости линий естественной и несовершенной неповторимости. Она надевает строгий костюм из суперлюкса, меняющего цвет, фактуру и покрой под настроение и погоду. Все у нее строго роботизированно, ничего лишнего в квартире никогда не бывает. Над его «ископаемыми» увлечениями и тягой все делать своими руками практически с нуля она все время смеялась, считая подобное «убивание времени» бесполезным и несерьезным, но, когда он самолично собрал ей этот флаер, наконец-таки одобрила его занятия.

— Это отлично, когда ничего лишнего и все по последнему слову техники! — сказала она, погладив бок машины. — А такой цвет зачем?

Когда Эмиль объяснил всю выгоду именно этого цвета чисто техническим, или, как говорила Ева, «нормальным», языком, без всякой там «лирики», она даже восхищенно поцеловала его, прошептав на ухо:

— Иногда ты кажешься вполне цивилизованным и современным мужчиной, и тогда я просто обожаю тебя. — И тут же язвительно добавила: — Только одно мне непонятно, как такая разумная голова досталась такому ужасному ископаемому, как ты, мой музейный экспонатик.

И вообще, Ева искренне считала Эмиля совершенно беспомощным и старомодным.

— И как только ты справляешься со звездолетом? Неужели ты и впрямь способен на серьезное космическое путешествие? По-моему, корабль, которым ты командуешь, должен напоминать по крайней мере какую-нибудь шхуну с алыми парусами или что-нибудь еще более допотопное. Эх, видать в дальнем флоте сильный недобор, если таких динозавров капитанами делают! — Издевалась она, практически не интересуясь, чем он, собственно, вообще занимается во время своего иногда многомесячного отсутствия на Земле, и воистину ударом для нее было, когда один из их общих знакомых (кстати, таковых у них было совсем мало, так как Ева терпеть не могла «краеведческие экспедиции», а Эмиль откровенно скучал на ее излюбленных пати, и единственное, где они, казалось, все-таки находили общий язык, были любительские кругосветные флаерные гонки) как бы невзначай сообщил ей, что ее «неандертальцу» присвоено звание «капитан-исследователь высшего ранга», а его звездолет, оказывается, — настоящий эксклюзив класса «сверхдальник» и на деле легко обходит по всем параметрам даже «гремящие» в средствах массовой информации корабли новейшего типа «Ультра». После этого «откровения» у них наступил «медовый месяц», у Эмиля как раз «случился» отпуск, и он с Евой провел его как в сладком сне.