Галина Троицкая – Сказки для слишком рано выросших детей (страница 5)

– Я стараюсь не играть. От этого в доме беспорядок.

Лучик блеснул возмущенно.

– Беспорядок – это хмурые дети и полное отсутствие радости! Вставай!

Девочка поднялась со стула. Лучик продолжал свою бурную деятельность.

– Ну как можно радоваться в таком грустном платье?! В таком платье радоваться абсолютно невозможно! – он коснулся девочки и темное строгое платье куда-то улетучилось. Вместо него появился яркий цветастый сарафан и красные босоножки.

– Здесь слишком темно, чтобы было весело! – лучик носился по комнате, расцвечивая все темные углы, как будто отмывая их от серости. Комната как будто оживала, наливаясь разными цветами, переливаясь и искрясь.

Девочка улыбнулась, разглядывая себя в зеркало.

– Красиво, – она еще раз улыбнулась своему отражению и покрутилась со всех сторон. – Очень красиво! Но вдруг я его испачкаю?

– Испачкаешь – постираешь! – авторитетно заключил лучик. – И вообще – пошли! Я покажу тебе место, где этих красивых платьев – миллион!

Девочка хотела что-то еще сказать, но Саша упрямо потянула ее за руку к дорожке света, которая закружила обеих девочек в калейдоскоп ярких мерцающих огней.

Обе девочки оказались на уютной лесной полянке, где стоял красивый маленький домик с соломенной крышей и зеленой дверью. Возле дверей цвели красивые цветы, на которые садились яркие бабочки. Веселый щенок, заливисто лая, бежал им навстречу.

– Надо же! – воскликнула девочка. – Это именно такой щенок, которого я хотела себе. Я всегда мечтала о собаке, но папа с мамой запрещают ее иметь – много шерсти и грязи…

– Это теперь твой щенок, – засиял лучик. – Он ждал тебя. А на кровати спит твой котенок – рыжий, с белым пятнышком – как тебе нравится. А это – твой запасной домик – здесь все, что ты любишь и как тебе нравится. Ты приходи сюда всегда, когда страшно или грустно, и оставайся – он волшебный. Здесь тебе всегда будет хорошо и спокойно.

Девочка сначала обрадовалась, но потом спохватилась:

– А как же папа и мама? Как они справятся без меня?

– Справятся, – успокоил ее лучик. – У папы есть мама, а у мамы – папа. А ты научишься печь пироги и будешь приходить к ним в гости.

– Я уже умею, – засмущалась девочка. – А они не обидятся?

– Не обидятся, – уверенно ответил лучик. – Разве родителям может быть обидно, если их ребенку хорошо?..

– Но как же я без них?..

– Как? Тебе какой домик больше нравится? В котором хмуро и серьезно? Или твой – здесь – где тебе хорошо? Никто не обязан жить в грустном и строгом доме, просто потому что всегда в нем жил. Особенно если появился новый – такой удобный и радостный. Айда заселяться!

И они весело побежали в домик, и прыгали на кровати, и бросались подушками и кушали вкусную кашу с молоком и неправильные, кривые, но очень вкусные пирожки, валяясь на полу. А потом долго бегали по лугу и играли в мяч. А потом разглядывали пушистые облака. Девочка задумчиво спросила:

– Если у меня есть свой замечательный домик, мне же теперь совсем не обязательно жить снова с родителями? Я их люблю, но я больше не хочу жить грустно, мой домик мне нравится больше. Пожалуй, я останусь здесь. Я не хочу больше, как правильно. Потому что я не знаю какое оно – мое правильно. А так как правильно у папы и мамы мне больше не нравится.

Слова лучика отозвались не только в девочке из маминого сердца, но и в самой Саше. Она поняла (или почувствовала?), что в их строгом доме тоже может жить радость. Поняла – и улыбнулась. Теперь она знала, что делать.

Когда они вернулись в мамино сердце, там уже не было настолько темно (или это их свет делал все вокруг ярче?), мама с папой сидели за столом, их лица были серьезны.

Они с удивлением разглядывали платье дочери и ее спутников. И молча махали на прощание, после того, как она рассказала им про свой новый дом и попрощалась с ними. Конечно, лучик был прав – все родители хотят, чтобы их детям было лучше.

Любовь – это когда родители дают своему ребенку то, чего не было в их детстве, потому что знают, что это очень важно. Но может быть так, что они ошибаются, и тебе нужно уже совсем не то, что нужно было им? И тогда любовь – только уже к себе – это остановится и перестать брать у них то, что уже отжило внутри тебя, что тебе больше не нужно. Поблагодарить – и отпустить. А у них – принять то, что ты отпустил. Что ты другой. И это тоже любовь.

Саша подошла к маме и взяла ее за руку. Мама отвлеклась от плиты и посмотрела на Сашу.

– Мамочка, ты устала? – тихо спросила девочка.

– Устала. – призналась мама. – Но я должна закончить готовить ужин, кроме меня этого никто не сделает.

– Если ты устала, разве правильно готовить ужин? Усталый ужин не будет вкусным.

Мама печально усмехнулась.

– Но если не будет усталого, то не будет никакого другого.

– Ничего страшного! – воскликнула девочка. – Я не хочу, чтобы ужин был усталый! И папа не захочет, когда узнает. – Сейчас мы пойдем с тобой в парк, а папа доготовит сам или что-нибудь придумает, он у нас умный.

Мама нерешительно отшатнулась от плиты и задумалась.

– Но это же нужно опять одеваться и приводить себя в порядок, – думала она вслух.

– Нет!!! – перебила ее Саша. – Мы в парк идем для себя, а не для других, поэтому наденем то, в чем будет удобно и тепло.

Пока мама переодевалась в теплый спортивный костюм, Саша налила в термос чай и сделала бутерброды, сложив вместе с мохнатым пледом в корзину.

Мама и дочь шли вдвоем по безлюдной аллее парка, а лучик прыгал по листьям и веткам деревьев, догоняя их. Потом они долго валялись, разглядывая розовые закатные облака, дурачились и провожали солнце.

Маме вдруг пришла мысль, что солнце садится каждый день, потому что понимает, что устало. Оно уходит отдыхать, чтобы завтра продолжить светить ярко и радостно, чтобы накопить тепло, которое можно будет отдать людям. Чтобы светить нужно накопить внутренний свет.

А Саша ни о чем не думала, просто улыбалась и щурилась. Взбалмошный лучик все время пытался попасть ей в глаз.

Сказка про одинокий мир

Когда ты один, очень тяжело жить. Ты не знаешь, что сделал не так, и некому подсказать. С одной стороны – ты, вроде бы, прав. Но вдруг это не так? А если прав, то почему других людей нет рядом? Или (когда я прав) другим неудобно и они не хотят быть рядом? Или когда я прав, то другие не правы и это создает непреодолимую преграду между нами?

Вот за такой пропастью от людей и жил мальчик Арсений. Он никого не понимал, и его, похоже, тоже никто не стремился понять. Он был другой, не такой как они все и, в принципе, с этим можно было бы жить, если бы не было нестерпимо скучно и грустно иногда. Совсем редко, конечно, но все-таки было. В эти редкие дни, когда ему было не очень хорошо с самим собой наедине, он искренне жалел, что друзей у него нет. В остальное же время вполне прилично с собой уживался.

Его мысли были стройными, умными, может быть излишне критичными, потому что Арсения учили, что все должно быть правильно. Он старался сам и ожидал, что мир тоже будет стремиться к такой правильности. По крайней мере, ему бы так хотелось. Выискивая в людях и их поступках недостатки, он невольно дистанцировался – издалека было лучше видно. В любой компании ребята поначалу тянулись к нему, заводили разговор, задавали вопросы, но Арсений напрягался, любой разговор сворачивал быстро потому что ему было совсем не интересно болтать ни о чем и тратить время на пустые разговоры. Его мир был другим, его мир был внутри и лишь в него, такой яркий, Арсений улетал всегда – с удовольствием и далеко, и надолго. Те фантазийные миры в которых обитал Арсений, манили его всегда, так как были интереснее и занимательнее сего, что было вокруг – людей, встреч, разговоров.

Когда-то даже он посчитал, что если не любят, то и пусть не любят, ему это уже и не сильно-то нужно. Если у тебя внутри целый мир, то и другие люди, возможно, тебе не так уж и необходимы.

Так и жил Арсений один, бродил по улицам, рассматривал жизнь, замечал ее странности и недочеты, исправлял их в своем воображении, чтобы было лучше и красивее и иногда огорчался, что другие люди не видят всего этого и не понимают, что можно сделать мир лучше. Он хотел видеть его прекрасным, величественным, вовсе без изъянов, и чем больше мальчик преобразовывал мир в своем воображении, тем больше огорчала и расстраивала его реальность, тем больше разочаровывала окружающая действительность. Да, мир был таков – прост, иногда неразумен и коряв, неидеален. И другие люди были под стать миру – глупые, поверхностные, иногда примитивные и слишком громкие. Арсению даже казалось, что они и не смогут понять и оценить все красоту, даже если излить ее сверху на них в достатке и раскрыть целиком. Пробегут мимо, не заметят, не оценят.

Он так привык, что его мир отличается от действительности, что уже и сам ограждал его от редких посягательств других ребят, случайно покушавшихся своим вниманием поколебать его одинокую идиллию. Зачем? Все равно надолго не задержатся, только беспокойство и беспорядок от них.

В один из дней, когда Арсений в очередной раз раскрашивал воображением серые стены, до его слуха донеслись звуки прекрасной грустной мелодии. Он даже не сразу заметил ее – уносясь ввысь, она вплеталась легким узором в нарисованные им замки, парящие в облаках. Вплеталась так легко, ненавязчиво, искусно, как будто всегда там было, как если бы замок и не существовал без нее никогда вовсе. Благодаря этому нечаянному подарку, стены и витражи воображаемого строения получились особенно изящными, особенно изысканными и утонченными. Грустная музыка лилась, всхлипывала, как будто бы звала и просила ее утешить. Ноги сами понесли Арсения навстречу манящим звукам, и он очутился у раскрытого окна, где за колышащимися занавесками тонкая девичья рука выписывала этот узор скрипичным смычком. Девочка перестала играть и подошла к окну.