Галина Пахомова – А так было можно?.. (страница 1)
Галина Пахомова
А так было можно?..
1.89=24
Проснулась она от того, что песок скрипел на зубах.
Это было настолько неправильно, настолько нелепо, что мозг, буквально, отключился. Она лежала на чём-то жёстком, и пахло пылью, сухой полынью и навозом. Ветер такой горячий, колючий. Он дул прямо в лицо, мешая разглядеть подробности. Она закрыла глаза.
Но уснула то она в своей кровати. В квартире на втором этаже брежневки, где пахло валерьянкой, старыми книгами и яблочным пирогом, который правнучка принесла вчера. Елизавета Петровна Белозерская, восьмидесяти девяти лет от роду, поправила подушку, нащупала пульт от телевизора, выключила новости, где снова врали про курс рубля и величие страны, и провалилась в сон с лёгкой улыбкой: сегодня она разгадала сканворд за двадцать минут.
За окном тихо шумел город, доносились редкие звуки машин и далёкие голоса прохожих. В голове ещё крутились мысли о завтрашнем визите к соседке‑инвалиду - нужно было помочь с уборкой и закупкой продуктов.
Лиза открыла глаза. Вместо знакомых обоев с неброским цветочным узором и прикроватной тумбочки с очками и книгой - унылый пейзаж.. Песок, много песка, тянущегося до самого горизонта. Одинокое дерево вдали и больше ничего.
Она села, пытаясь осознать происходящее. На ней была всё та же ночнушка - хлопковая, в весёленький цветочек, с кружавчиками на подоле, горловине и рукавах. Та самая, в которой она уснула дома.
- Господи, - прошептала она севшими губами. - 89 лет - настал обезьяний век.
Она поднялась на ноги и увидела все тот же песок. Бесконечный, серо-жёлтый, унылый песок, уходящий к горизонту. Ни асфальта, ни фонарей, ни соседней многоэтажки.
Только знакомая одинокая корявая акация на самой кромке неба и рядом - лачуга. Древняя, слепленная из глины и камня, с плоской крышей и дверью, перекошенной так, что в щель свободно пролезала крыса.
Сердце ухнуло вниз. Но не от страха - от узнавания.
Песок. Сухость. Акация. Где-то далеко, почти на грани слышимости, завыл шакал.
Средняя Азия. Лето. Год 1942-й.
Она снова была там. Не телом - памятью. Память ударила с такой силой, что у неё закружилась голова. Пять лет. Ей пять. Её зовут Лиза, но мама зовёт Лизок. Брат Костя - семь, он уже большой, он помогает таскать воду. Кириллу три месяца, он орёт в зыбке, потому что у мамы пропало молоко. Отец ушёл на фронт вчера. Или позавчера, когда? Время спуталось. Мама Варвара ей только двадцать четыре года. Совсем девочка, как сказала бы Лиза сейчас, спустя восемьдесят четыре года. С тонкими руками, которые умели всё: шить, стирать, топить печь, жалеть и наказывать. А еще она тихо плачет по ночам, так говорил Костя.
Их дом на две половины. Глинобитный, с плоской крышей, где сушится кизяк. В соседней половине жила семья дяди Сергея - пятеро детей, все младше Кости.
Той ночью Лиза проснулась от того, что мама зажала ей рот ладонью.
- Тихо, - шептала Варя. - Ради Бога, тихо.
Костя уже стоял у порога, босиком, с большим узлом в руках. Кирилл не плакал - странно, невероятно, но мама успела дать ему хлеб завернутый в тряпочку, и он сосал жадно, с присвистом.
Потом были сполохи пламени. С той стороны, где жил дядя Сергей. Соседняя половина. Мать выглянула в щель ставен и обмерла.
Тени. Длинные, скользящие, с ножами, которые отсвечивали луной. Они вошли в дом к соседям тихо - страшно тихо. И там закричали, заплакали, завыли… Басмачи. Те, кого уже не было в 1942, кого Сталин уничтожил ещё в тридцатых. Но они были. Здесь. Сейчас.
Мама замерла. Они все четверо, кажется даже Кирилл, вообще перестала дышать. А потом мама схватила швейную машинку «Зингер» - тяжёлую, чёрную, с золотыми буквами - ту самую, которая кормила их после ухода отца. Запеленала Кирилла потуже, сунула Кости в руки узел, Лизе - еще узел и наволочку с лепешками. Лиза еще успела схватить тряпичную куклу без лица, которую сшила сама из отцовской старой рубахи.
- Бежим, - сказала Варвара. - К колодцу. Там канава. Не оглядывайтесь.
Они бежали. Лиза спотыкалась, песок лез в сандалии, кукла выпала, но она не посмела остановиться. Мама впереди с машинкой в одной руке и Кириллом в другой - чудо, что она вообще могла бежать. Костя сопел сзади, волоча узел.
А из соседней половины уже не раздавалось ни звука. Там стало тихо.
«Крыльцо, - вдруг подумала Лиза, лёжа на песке через восемьдесят четыре года. - Я споткнулась о крыльцо. Точнее, о его остатки. Наш дом разваливался, и доски торчали из песка…»
Да, куда ей сейчас-то бежать. И крыло так неудачно завернулось. Крыло!!! Лиза слегка дернула хвостом. Хвостом!!!
- Крыло! Хвост!- сказала она вслух.
Крылья. Настоящие. Лиза замерла, не веря своим ощущениям. Осторожно пошевелила ими - да, они были настоящими, лёгкими, покрытыми мягкими серебристыми перышками. Потом слегка надула щеки и пошевелила хвостом, таким длинным пушистым немного похожим на лисий.
- Что ж, - она кряхтя поднялась.
Но, и это странно, колени не болели, поясница не стреляла. Давление? Она прислушалась к себе - голова ясная, не кружится. Даже очки не нужны: акация на горизонте видна чётко, каждый листок.
И, словно в ответ на ее слова, дверь лачуги или юрты скрипнула.
Из щели высунулась рука. Человеческая, смуглая, с короткими ногтями, и вцепилась в косяк. И всё. Больше ничего.
Лиза ждала три удара сердца. Потом ещё три.
- Если я умерла, хуже не будет, - сказала она громко, чтобы слышал тот, кто за дверью. - Если сошла с ума - тоже не страшно. В больнице кормят три раза в день и тогда я не умру.
Она шагнула к лачуге, схватилась за дверную ручку и рванула на себя. Дверь поддалась с визгом, а тот, кто стоял за ней, не удержался и вывалился наружу, хрюкнув от неожиданности.
Кентавр.
Только маленький. Лиза ростом метр шестьдесят четыре, а этот едва доставал ей до подбородка. Тело человеческое - узкие плечи, жилистые руки, тёмная курчавая бородка. А снизу - лошадиное. Гнедой масти, с чёлкими копытами и хвостом, который нервно хлестал по песку.
Кентаврик навернулся на передние ноги, уткнулся носом в землю, чихнул, поднял голову.
А Лиза в этот момент от неожиданности взлетела.
То есть реально взлетела. Крылья раскрылись сами - щелчок, как у выстрела, - и она оказалась в паре метров над землёй, болтая голыми ногами,потому что ночнушка, как ни крути, задралась.
- Ой! - сказала она и шлёпнулась обратно в песок, прямо на ягодицы.
Так они и замерли уставившись друг на друга. Её карие глаза встретились с его такими же карими с поперечным зрачком, как у козы, глазами. Он был серьёзный, немного обиженный, но не способный скрыть любопытство. И был он мужского пола - это чётко угадывалось по его лошадиной анатомии.
«Значит, не малыш», - отстранённо подумала Лиза.
Он встал первым. Отряхнулся - всем телом, как собака. Потом подал руку. Лиза машинально приняла помощь: пальцы у кентавра были ледяные, как у покойника.
- Ты кто? - спросила она.
Он не ответил. Вместо этого напрягся, повернул голову набок, вслушиваясь. Лиза тоже услышала - звук на грани слышимости, низкий, как у тромбона, но страшный. Он нарастал, и вместе с ним рос свет. Песок засветился жёлтым, потом оранжевым, потом белым. Солнце, если это было оно, вставало со скоростью приближающегося скоростного поезда.
Кентавр не отпуская руки Лизы, гневно топнул-лягнул воздух задними ногами и потащил ее внутрь за дверь.
- Это всё ты, - буркнул он сердито, басом, который никак не вязался с его ростом.
Договорить не успел. Дверь захлопнулась, и Лиза налетела на что-то твёрдое, потеряла равновесие и рухнула на мягкое. Кентавр всё ещё держал её за руку.
- Спрашивай, - приказал он.
- Что?
- Один вопрос. Быстро. У тебя есть один вопрос.
«Боже, - подумала Лиза отстранённо. - На каком языке мы говорим?»
Мозги очень странная штука, никто не знает всех тайн сознания и путей, по которым проходит мысль. И она спросила:
- Сколько мне лет? - спросила она.
Кентавр засмеялся - сухо, безрадостно.
- Двадцать четыре биологических. Восемьдесят девять реальных. Ты упала в песок, бабушка. А песок здесь помнит всё.
Гул за стеной стих так же внезапно, как начался. Солнечный свет больше не прорывался сквозь щели - снаружи снова была тьма или, может быть, просто ночь.
Лиза выдернула руку.
- Двадцать четыре, - повторила она, ощупывая лицо. Морщины? Она не чувствовала их под пальцами. Кожа была гладкая. - Двадцать четыре, восемьдесят девять… Ничего не болит.
Она прислушалась к себе, мысленно отыскивая привычную в ее возрасте, боль. Но живот не ныл. Суставы не ныли. Даже то место, где после последней операции остался спаечный рубец, и жутко тянул, молчало.
- Это плюс, - сказала она. - А где я - это, видимо, в минус.
Кентавр оставил её размышлять и ушёл вглубь. Лиза наконец-то осмотрелась, видимо, глаза привыкли к полумраку. Лачуга внутри оказалась аккуратной. Ковры на полу - старые, но чистые. На стенах - домотканые половики. Стол, стул, полка с книгами в кожаных переплётах. Книги? Окна занавешены плотной тканью.
Она икнула. Дачный домик. Их с мужем дача на водохранилище, где в саду росли грецкий орех, абрикос, вишни и яблони. Они работали там вместе, смеялись, планировали будущее, играли с дочерью, ходили купаться с внучками. Тот самый, который она продали после его смерти, потому что никому он не стал нужен, а ей - тем более.