Галина Одинцова – Фотография из прошлого. (страница 4)

Я часто слышала, как отец, выпив, горевал:

— Катя, это ты виновата! Ты меня превратила непонятно в кого. Я учился на лётчика-испытателя, с детства бредил небом — а ты меня сорвала. Зачем я поддался тебе, твоим истерикам! Надо было настоять на своём! Или совсем уйти! Сейчас бы уже командиром стал. А кто я сейчас? Кто?

Я часто задумывалась об этой уступке отца. Осуждала его за проявленную слабость. Сильный, образованный, окончивший сельскохозяйственный техникум, затем институт, умный, уважаемый в обществе, москвич, выросший в интеллигентной семье, — он в своей семье полностью принадлежал женщине из глухой деревни, без образования и культурного воспитания. Красивой, земной, упрямой.

Мама была седьмым ребёнком в семье, не считая ещё пяти старших детей, умерших в детстве. Обладая сильным, упрямым характером, она всю жизнь изводила отца своей ревностью и подозрительностью. А он терпел. Я думаю, что в начале семейной жизни ему даже нравилось это. Они всегда были вместе, мама не отставала от отца ни на шаг, могла даже неожиданно появляться на его работе, чтобы убедиться: а не погуливает ли там её муж.

Помню один из многих случаев. Мне было тогда лет семь-восемь. Жили мы в Сибири. Папа работал на угольной шахте крановщиком, и мама решила проверить, не умудряется ли он там ей изменять. Мы долго шли пешком по жаре, вдоль пыльной дороги, искали шахту, где он работал. Помню, как отца вызвали с подъёмного крана, и он, чумазый от угольной пыли, оправдывался перед начальством, пытаясь объяснить, почему его оторвала от работы жена. Я видела и понимала, как неловко ему это делать. А мама была довольна, что папин начальник теперь её знает, и есть кому пожаловаться, если что…

А «если что» случались в нашей семье всё чаще. Отец никак не мог найти себя. Начал выпивать. Иногда сильно. Начинался скандал, и мы, дети, забивались под кровать и засыпали там под крики родителей, которым было уже не до нас.

Шли годы. Родители прожили вместе более шестидесяти лет. И ни разу мама не упрекнула папу за то, что их жизнь была кочевой и неустроенной. Никогда их мне не понять, моих родителей!

Письмо 8. Про отца

Мой отец был удивительным человеком. Вот только жаль, что поздно я в нём разобралась, очень поздно поняла его. Практически за пару лет до его ухода в мир иной. Так уж складывались в семье отношения. Всё шло не так, всё наперекосяк. Потеряно время, не до конца признаны семейные ценности... Многие в конце жизни кусают локоть, разобравшись в чём-то. Но, увы, всё уже позади.

Отец был коммуникабельным, грамотным, умным человеком. Интеллигентом до мозга костей. Привычки, воспитанные в нём с детства, не покидали его всю жизнь. Но… он не смог и сотой доли этих навыков и привычек привить нам, детям, воспитанным на том, что «отец плохой», «отец не прав».

Как тяжело переносить на бумагу эти слова. Как трудно признавать свои ошибки. Как больно понимать ту правду, которая всплыла в конце его жизни, и теперь уже ничего не изменить. Остаётся только вспоминать — и каяться в том, что многого не понимал. Или не хотел понять.

Отец никогда и нигде не сидел, как в гостях. Особенно у родителей мамы, в глухой деревеньке. Он всем помогал, везде и во всём, но никогда не слышал слов благодарности.

За ним наблюдали. Посмеивались. Не доверяли.

А подружки завидовали маме: вон какого мужика привезла — столичного, красивого, весёлого! За всё с удовольствием берётся: и в огород охотно идёт, и в поле, и на сенокос, и в лес — по грибы летом, на заготовку дров зимой. Лётчик, он и на тракторе научился работать. Гонял по деревне так, что гуси с гоготом разбегались в разные стороны, а свиньи из канав пулей вылетали, заслышав издалека рёв отцовского трактора «Беларусь». Он даже печки класть научился: по деревням-то печник нарасхват — везде востребован, всем нужен.

Папа умел находить контакт с людьми. Но своим в амурской деревне так и не стал. «Москаль», «столичный», «западник», «летун» — такие прозвища постоянно мелькали в разговорах сельчан. Я, десятилетняя девочка, видела всеобщее недоверие и пренебрежение к отцу. Мне было обидно, я не понимала, почему они так относятся к папе. Но что могла я, ребёнок, сделать, если и меня деревенские дети считали городской и не очень-то принимали в свои игры.

А папа очень старался. До сих пор со слезами на глазах вспоминаю, как он, заплатив водителям немалые по тем временам деньги, на машине возил отца мамы из глухой деревни за сотни километров в Благовещенск, чтобы показать докторам. И обещал вылечить старика. А над ним посмеивались и не верили ему.

— Москаль-то, москаль — смотрите, думает, что вылечат Марка!

— Всё понравиться хочет. Да не выйдет.

— Москаль — он и есть москаль. Летун-хвастун!

Я рыдала и кричала вслед деревенским сплетницам: «Мой папка сможет! Сможет! Он умный, сильный!» А они не обращали внимания на мой порыв и слёзы.

Студенткой я уже иначе смотрела на эту суету взрослых, уже умела оценивать человеческие отношения, и мне многое не нравилось. Мне был жаль всех: родителей матери, потому что они её родители, отца, потому что он мой папа, маму, потому что она видела, как унижается отец, а ей это нравилось. Ей это льстило.

Мама гордилась своим мужем перед жителями деревни, перед подругами, родителями. Гордилась как своей собственностью. Неприкосновенной, дорогой и единственной на всю жизнь. Моя мама умела крепко держать в своих руках то, что считала принадлежащим только ей. И нас, детей, готова была всю жизнь держать за руки и не отпускать никуда. Что она, в общем-то, и делала. Её слепая любовь не знала границ. Я смогла вырваться из дома, но всю жизнь была привязана к маме невидимым канатом. А брат — тот ни минуты не мог без неё. Ни шагу не делал без её ведома и совета, даже женился только после её согласия.

Леониду Тимофеевичу, папе моему, нравилось на родине, в Москве. Ему нравилась цивилизация. Он любил театры, рестораны, кино. Любил просто бродить по Москве и любоваться архитектурой, любил в парках сидеть на лавочках и читать маме стихи. Он мечтал, чтобы его дети получили достойное столичное образование, чтобы дочка стала балериной и танцевала в Большом театре. Он был романтиком.

А мама стояла на земле, никогда не витала в облаках. Она и сама готова была всю жизнь прожить рядом со своей мамой в деревне. Потому что таким же невидимым канатом была привязана к ней. Не пришлась ко двору в семье московской интеллигенции деревенская красавица. Да и не старалась прижиться там.

До последней минуты родители были со мной. Отец плакал о том, что неправильно прожил жизнь. Мама была уже не дееспособна, и папа ненавидел её так, что приходилось следить за ними, чтобы они не оставались рядом даже на минуту. Я боялась, что в последние дни своей жизни он сможет ударить её. Это было страшное зрелище!

Умирали родители на моих руках. Первым уходил отец. Я в эти дни была сама не своя. Понимала остро, до изнеможения: сколько же потеряно, не понято, не узнано! Сколько не сказано, не спрошено! Отчаяние такое — хоть на стену лезь. Да бесполезны сейчас эти запоздалые сетования.

Примерно за месяц до его ухода я дала отцу чистую тетрадь и ручку.

— Пиши. Всё, что помнишь, пиши, рассказывай внукам своим о своей жизни. Ведь мы так мало общались. Оказывается, мы совсем ничего не знаем о тебе! О твоих прародителях, тётушках, дядьках.

— Да, пора, время пришло. О многом можно говорить. Даже не знаю, с чего начать.

— А начни с детства. С интересного случая. А остальное приложится, раскроется, словно весенний цветок. Помнишь, у вас в саду сирень цвела? И ты сфотографирован под этой сиренью. В Подмосковье, помнишь?

— Да, я помню всё!

Отец взял ручку, открыл тетрадь. И я ушла, не стала ему мешать. После его похорон открыла тетрадку, а на первой странице всего одно слово и запятая: «Однажды,..».

Папа не сдавался. Он знал, что уходит, но боролся до последней минуты. И отвечал на мои вопросы словно уже из далёкого далека. До последней секунды он старался жить!

В ночь перед этим я вызвала скорую помощь. Врачи, два парня, старались что-то сделать. А я, не знаю почему, сфотографировала их. После похорон увидела на фото нечто необъяснимое: над папой витало облако, очертаниями похожее на его фигуру. Показала дочке, и мы решили удалить это фото. Мне кажется, что эта мистическая странность ещё раз говорит о его жизненной силе. О силе духа. Перед самым уходом, в феврале, отец подал мне своё трико и попросил:

— Убери его в шкаф. Я летом в нём буду в огороде работать…

« В течение жизни, особенно тогда, когда уже не стало моего отца, я думала, почему отец не ушёл из семьи. Ведь его никто там не любил. Ни я, ни брат, думаю, что любила его мать своей непонятной любовью — эгоистичной, жёсткой. Хотя уже очень поздно я узнала, что у отца были другие женщины. Значит, не зря мама гонялась за ним. Родители не мирились до конца дней своих. Я много читала об этой феноменальной любви между родителями и поняла совсем мало. Я поняла, что психика мужчин устроена так, что они не любят перемен, а меняют свою жизнь только в одном случае: если их полностью не устраивает жизнь с женщиной. Видимо, его устраивали эти стрессы и нервотрёпки. Они частенько устраивали вечера перемирия. И любовь их длилась не больше месяца. Потом начинался новый виток в отношениях. Каждый из них играл свою роль в этом семейном спектакле. Отцу нравились дни, когда он жил в психологическом комфорте. Видимо и он любил мать своей особенной любовью…» .