Галина Одинцова – Фотография из прошлого. (страница 3)

Письмо 6. Про Спасск

Никогда не была на своей малой родине. То есть была, конечно, но меня увезли оттуда в два с половиной года. Я всегда мечтала снова хоть одним глазом увидеть её, малую, единственную.

Как выехали однажды мои родители из воинской части, так больше и не вернулись в те края. Авиаэскадрилья располагалась на аэродроме Хвалынка в Приморском крае. От тех времён у отца осталась «Лётная книга». Берёг он её как зеницу ока, а вот я, маленькая Галка, любила в ней каракули вырисовывать. Так и остались они в ней навечно. А книга хранится в семье. В ней записаны все полёты отца, прыжки с парашютом, дежурства.

И красивое название аэродрома — Хвалынка — часто звучало из уст отца.

Хвалынка… Как же отец тосковал по тем дням, как рассказывал о своей службе в лётном полку! Каждое слово помню. И Хвалынка представлялась мне удивительным краем, местом, которое можно только хвалить! А как же иначе? Ведь так и делал отец, хотя часто на глаза у него наворачивались слёзы, когда он вспоминал товарищей, погибших во время испытания самолётов, и свою неудавшуюся карьеру лётчика-испытателя, оборванную вопреки его собственному желанию.

Мама никак не реагировала на эти постоянные рассказы отца о годах службы в армии. Делала вид, что и не было ничего такого. Сказки какие-то! Отец, в свою очередь, не реагировал на её безразличие и отсутствие поддержки, продолжая рассказывать разные удивительные истории о службе в лётном полку. Он очень жалел, что его жизнь круто изменила верный маршрут. Ему было тяжело. Но тогда мы не понимали его. И не жалели.

— Мама, ну почему ты ничего не расскажешь? Ведь вы же с ним вместе, в одной части работали!

— Доча, что я тебе могу рассказать? Молодые офицеры, пили, гуляли. Ну, летали, конечно. Я в штабе работала, то счетоводом, то писарем. Почерк у меня красивый был, вот и приняли на работу. Карточки заполняла, грамоты подписывала, документы важные оформляла. Весь день на работе.

— Мама, а как вы познакомились?

— Ой, и не спрашивай! Жила на квартире у одной женщины. Хорошая такая женщина. А тут новый лётный состав прислали. Молодых лейтенантов. Вот и попался один в мои сети. Сам прилетел!

Мама, вспоминая этот сюжет из жизни, начинала смеяться, отмахивалась. Отец обычно подхватывал:

— Давай, давай рассказывай, как я тебя охмурял, цветочки-шоколадки носил! Долго, ох, как долго пришлось уговаривать. Никак не поддавалась. Бегала от меня, не подпускала. А потом влюбилась…

— Скажешь тоже, влюбилась! Не отбиться ж было от тебя! Проходу не давал! А уйти на другую квартиру невозможно. Некуда!

Мне нравилось, когда родители начинали спорить, вспоминая молодость, уже не замечая никого вокруг. Тут и о друзьях ушедших погорюют, и посмеются, вспомнив смешные случаи, и ругнутся, припомнив друг другу обиды. Главное — спросить их об этом в праздник, когда хорошее настроение и все рядом.

Происходили те события, о которых они вспоминали, в городке с красивым названием Спасск-Дальний. Мне очень нравится название этого городка. Нравится сочетание звуков в коротком слове: «Спа-с-ск». Звук «с» особенный. Его легко произнести шёпотом, но при этом губы обязательно должны быть в улыбке. И будучи совсем взрослой, можно сказать, уже очень взрослой, всегда с потаённой улыбкой, тёплой, спокойной и понятной только мне, вспоминаю разговоры отца и мамы о том первом времени их совместной жизни. Спасск. Спаситель — как же иначе можно понять значение этого замечательного слова. Спаситель Дальний. А ближний спаситель — Ангел, он всегда рядом.

Несколько раз, проезжая на поезде мимо станции Спасск-Дальний, всей душой желала выпорхнуть из вагона и умчаться туда, где прошла молодость родителей, где появилась и я — Галка-Зоя-Виктория. Но, увы, ничего этого ни разу не случилось. И только звучит в душе гимн дальневосточных партизан, выученный ещё в начальной школе, — особенно любимый куплет, который пела с особым воодушевлением, гордостью и громкостью, не оченьто понимая его смысл:

И останутся, как сказка, как манящие огни, штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни...

Письмо 7. Про родителей

Как тут не вспомнить Льва Николаевича Толстого и его известную фразу: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Можно и пословицей продолжить: «Согласную семью и горе не берёт».

Родители мои были людьми особенными. Им и вместе было тесно, и друг без друга жить не могли. По сей день анализирую их отношения — и никак не могу понять, что держало их вместе почти шестьдесят лет и почему не жилось им мирно и спокойно, без стрессов. Никогда не уступали друг другу. Оба — со стальными нервами и характером, оба ценили только своё мнение. Ох, как же трудно было с ними. А в конце их жизни было ещё труднее — когда оба стали совсем неуправляемы.

Папа окончил Казанское военное лётное училище и начал службу на военном аэродроме Украинка в Амурской области. А мама работала там писарем в штабе. Так он и встретил свою украинку с польскими корнями по линии бабушки, с гордым именем Екатерина и удивительно красивым каллиграфическим почерком. Полюбили друг друга молодые люди — и началась их неспокойная, полная и радостей, и горьких слёз, семейная жизнь. Лейтенанта Наумова перевели в Приморье, в Спасск, и мама ринулась за ним как в омут! Ведь кроме своей деревни она была только в гарнизоне Украинки. До этого нигде и никогда не бывала. А тут — молодой лейтенант, москвич, влюблён!..

Мама никак не могла привыкнуть к полётам отца, к его многочисленным прыжкам с парашютом. А он был военным лётчиком-испытателем, это была его работа! Она боялась его полётов, и, можно сказать, вынудила уволиться из армии. Отец любил небо, авиацию, форму. Всю свою жизнь проходил в рубашках защитного цвета, офицерских.

Мама уговаривала его, умоляла уйти из армии. Нет! Он был неумолим. Небо с самого детства было его единственной мечтой.

Тогда мама сгребла в охапку нас, детей, и — к командиру:

— Увольняйте его — или я уеду! Один он не сможет. Сами знаете их, молодых. Заберу детей и уеду к матери в деревню. А он тут загуляет, сопьётся с горя. Неужели вам не жалко человека?

— Если таких увольнять, кто же в армии останется? Поймите, он кадровый офицер, лётчик-испытатель. Его Родина обучила этой профессии. Он молод, у него всё впереди — карьерный рост, квартира, зарплата…

— Вы рушите семью. Если я увезу детей, он не сможет летать. Он не сможет без семьи! А я уеду завтра же!

Долго не шли на уступки маме, не хотели терять такого опытного лётчика. Но мама добилась своего. Обивала пороги начальства, шла напролом.

После Нового, 1954 года пришёл приказ об увольнении. Для отца это была полная неожиданность и непоправимая потеря. Отец страдал, но не мог не подчиниться воле упрямой жены. Я позже поняла: это он делал много раз в своей жизни, тем самым лишив нас, детей, более благополучных и комфортных бытовых условий. Он не был приспособлен жить на гражданке, и вся его жизнь, а вместе с нею и жизнь семьи, пошла наперекос.

Первой работой на гражданке была работа по найму в Райчихинске. Папа окончил курсы экскаваторщиков и работал на угольном разрезе. Но через пять месяцев пришлось сбегать оттуда. Отец начал бороться за справедливость, за правду. А так как народ на угольном разрезе был разным, ему начали угрожать. И, как я теперь догадываюсь, угрозы эти были серьёзными. Помню, как мама складывала в простыни вещи, завязывала их в узлы. Помню спешку, напряжение, страх родителей, переполох. И грузовик. Он нёсся по разбитой дороге, а нас в кузове подбрасывало вверх вместе с тюками. Мама крепко прижимала меня и брата к себе одной рукой, а второй держалась за борт кузова, чтобы не вылететь. Отец придерживал тюки с вещами. Эта картина из детства до сих пор стоит перед глазами. Видимо, от родителей исходила такая энергетика страха, что он насквозь пропитал мой детский организм, поселился во мне на всю жизнь — и, постоянно ворочаясь, мучает меня, даже тогда, когда не о чем беспокоиться. Страх. Он превратился в фобию. Я научилась с ним спорить, уговаривать его. Иногда успешно, иногда бьюсь с ним до боли в душе.

Детские эмоции живучи. Помню вокзал. Длинные чугунные скамейки на перроне. Мы сидим на тюках и ждём папу. Он пошёл за билетами, чтобы ехать в Москву. Мама нервничает, смотрит по сторонам. Она не может оставить вещи, чтобы бежать искать отца. А его всё нет. Новый страх. Мне больно ладошку — так её сжимает мама. Брат капризничает, вырывается. Много людей. Много инвалидов. На вокзалах в те годы всегда было много инвалидов. 1955 год, после войны прошло мало времени. Эхо войны на каждом шагу.

Снова страшно: приходит папа, он пьян. Еле стоит на ногах. Мама плачет, ругает отца, он взваливает на спину тюки и, качаясь, идёт на посадку. Толпа оттесняет нас от вагона. Крики, суматоха! Вся эта картина — отец пробивается к поезду, скрывается с тюками в двери вагона, люди отталкивают маму — всё это живо в моей памяти и пронизывает меня насквозь, словно ножом. Отец прорывается сквозь толпу, хватает нас на руки, расталкивает людей. И вот мы едем в общем вагоне, убежав, наконец, от преследователей отца. Едем почти две недели на запад. А вещи наши украли — зря мы так тряслись над этими злополучными тюками...