Галина Одинцова – Фотография из прошлого. (страница 5)

Письмо 9. Про маму

Мама была мастерицей на все руки! Она умела всё: шить, вязать, стряпать, рисовать. В архивах нашлись документы, в которых сказано, что маме, Кузьменко Екатерине Марковне, объявляется благодарность за подарок фронту — мешок связанных носков и мешок перчаток для солдат. А тогда ей было всего шестнадцать лет! По сей день храню мамины вязаные вещи, вышивки... Она была талантлива. Очень.

Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. Западная Сибирь, городок Анжеро-Судженск. Мне шесть лет, брату пять. Утром сквозь сон слышу, как отец, уходя на работу, говорит маме, что хочет пригласить друзей с шахты на своё тридцатилетие:

— Ты приготовь тут всё. Пирожков испеки, стол собери. Давно на тебя хотят посмотреть…

Мама нагрела бак воды, налила в ванночку алюминиевую. Накупала нас с братом по очереди и приказала:

— Сидите на кровати и не мешайте! К папке гости придут, готовиться буду!

Мы сидели на узкой солдатской кровати, листали потрёпанные книжки, дрались по разным причинам. А мама готовилась к приходу гостей.

Намочила пол, посыпала содой, затем ножиком выскребла его до белизны.

Натёрла картошку, отжала и слила в тарелку крахмал. В тазик с водой вылила кипяток с крахмалом и замочила там две белые простыни.

Накалила на печке утюг — и влажные простыни прогладила до глянца. Разложила одну простыню на полу, взяла химический карандаш, и, макая его в воду, нарисовала потрясающие ромашки. Получилась скатерть — c ромашками по краю.

Разрезала вторую простыню на квадраты и в уголке каждого квадрата нарисовала такие же ромашки. Получились салфетки.

Тесто уже вылезало из ведра. Мама быстро превратила его в пирожки с повидлом и засунула их в духовку. Газетами протёрла два маленьких окошка. Полила цветущую герань, поставила горшок с цветком на середину стола.

Намотала на тряпичные полоски газетные валики и закрутила на них влажные волосы. Сняла свои розовые хлопковые трусики, простирнула их в ванночке и, положив в вафельное полотенце, плотно отжала, затем ещё раз и ещё, досуха, и, на ходу надев их, достала из духовки пирожки, выложила на большую тарелку горкой и накрыла белым полотенцем.

Надела чулки «со швом» из коричневого капрона. Встала в ванночку, в которой купала нас с братом, тщательно промыла ноги в чулках — чтобы капрон хорошо их обтянул, вытерла досуха вафельным полотенцем, а полотенце простирнула и вынесла во двор, развесила на верёвке.

Почистила картошку, поставила варить. Разделала селёдку, нарезала на мелкие кусочки, посыпала лучком и полила маслом. Нарезала хлеб, положила огурцы из банки.

Сняла самодельные «бигуди», нарисовала карандашом брови, и поставила на щеке чёрную «мушку». Это было очень модно. Надела платье сорокового размера, затянула широкий пояс, подложила в бюстгальтер кусочки ваты. Села ждать… И мы с братом тоже, наевшись пирожков, ждали затаив дыхание.

До конца жизни отец помнил и рассказывал, как восхищались его женой, — такой красоты и чистоты никто из его товарищей по работе никогда не видывал и такой вкуснятины не пробовал!..

О своих родителях я скажу ещё много слов в своих письмах. Не всегда хвалебных, иногда жестоких и горьких. Это жизнь…

Письмо 10. Про сумочку

Если смотреть поверхностно, свысока, не углубляясь в суть, то можно решить, что эта банальная история не заслуживает абсолютно никакого внимания. Подумаешь, ребёнок страдает. Да и кто бы из взрослых считался с детскими переживаниями? Не до того было, когда приходилось выживать, сводить концы с концами. Никто бы из них и не догадался задуматься, сколько уже шрамов на сердце маленького человечка. А ведь впереди у него целая жизнь. Надолго ли его хватит?

Когда мне исполнилось лет пять, мама подарила мне удивительную лаковую сумочку. Германскую, голубенькую. Стоила сумочка дорого. С нею я не расставалась даже ложась спать. В пластиковом окошке находилась беленькая фигурка собачки. У собачки моргали глазки, а лапки и хвостик были на резинках. Она была как живая. Я могла часами её рассматривать и мечтать о таком замечательном друге.

В сумочке хранились самые дорогие вещички: например, цветные стёклышки. Я собирала осколки цветного стекла и любила смотреть на мир через эти чудесные призмы. Мне очень нравилось рассматривать сквозь них облака. Пушистые лёгкие облака меняли цвет и форму, и я придумывала разные волшебные истории, которые разворачивались там, высоко на небе. Очень хотелось взлететь и путешествовать в этих сказочных историях, нестись вместе с облаками в удивительные страны, о которых так увлечённо рассказывал папа. Он читал вслух на ночь сказки разных народов, и мы мечтали побывать там, где жили герои этих необыкновенных приключений.

Эти цветные стёклышки нужны были и для «секретиков». Каждому ребёнку того времени была знакома эта игра: девочки устраивали себе тайники. А делался тайник просто: выкапывалась ямка — и в неё укладывались конфетные фантики, кусочки фольги, стёклышки, пёрышки, значки и другие «ценности». Укладывались так, чтобы вся экспозиция выглядела как можно более эффектно. Ямка накрывалась куском оконного стекла, а затем присыпалась землёй. «Секретик» демонстрировался только самым надёжным друзьям как художественная картинка. И, конечно, каждая девочка хотела, чтобы её картинка была составлена красивее, чем у подружек. Обычно эти тайники разрушались завистливыми конкурентками или мальчишками. Такая вот детская забава. Очень важная. И в моей германской сумочке хранилось всё самое ценное для создания подобного «секретика» — пёрышки, пуговицы, фольга, кусочки ткани и другое добро, — чтобы потом превратиться в удивительный «подземный» мир.

Фантики от конфет занимали в сумочке особое место. Они были настолько востребованы, что почти истёрлись. Я доставала эти цветные бумажки, раскладывала их на столе, проглаживала ладошкой и любовалась рисунками. Каждая картинка имела свою удивительную историю. Они были волшебными и со счастливым концом. Таких красивых фантиков нельзя было достать нигде, кроме как в Москве. Только там угощали вкуснейшими шоколадными конфетами «Мишка на Севере», «Ну-ка отними», «Красный мак», «Красная шапочка», «Белочка»… Развернёшь на конфете цветной фантик, а под ним ещё одна обёртка — из фольги, так называемая «золотинка», хотя чаще она была серебристой. Уж они-то были настоящим сокровищем, эти сверкающие кусочки фольги! Из них можно было сделать платье для бумажной куклы, колечко себе на палец — да что угодно!

В глубине сумочки хранилась тряпичная куколка с нарисованными огромными глазищами, которую сшила мама. Кукла жила среди этих сокровищ и была счастлива. Её руки-жгутики торчали в разные стороны, а нарисованные глаза с растопыренными ресницами удивлённо смотрели в этот мир.

Я никогда не расставалась со своей волшебной сумочкой. Даже ложась спать, укладывала её рядом с подушкой, предварительно проверив в ней все сокровища и налюбовавшись собачкой в пластиковом окошке. Наша семья часто переезжала — то на новое место жительства, то в гости к родне.

И в поезде, и в телеге, когда ехали на лошадях в деревню, я всегда прижимала сумочку к себе, как величайшую драгоценность.

И вот… она исчезла. Вместе со всем содержимым. Навсегда. Как же сильно переболела я эту потерю — с высокой температурой и бредом.

И только через несколько лет узнала: моя голубая лаковая сумочка была продана по пути в деревню, потому что не на что было кормить в дальней дороге семью.

Письмо 11. Про яйца

Московская бабушка была интеллигенткой до глубины души. А нашей семье, мотавшейся по России из одного конца в другой, было не до соблюдения хороших манер. Отец мой по привычке ещё придерживался каких-то правил — навыки воспитания в культурной семье не отпускали его, — но своим детям этих правил не прививал, не до того было.

А вот когда мы приезжали в Москву, нашу семью запирали в строгие рамки. Тут уж никуда не деться: салфеточки, вилочки, ножички. А у нас-то в доме — какие там вилочки-ножички! Были две алюминиевые ложки на четверых, и ели ими по очереди — сначала дети, потом взрослые. Да и дома-то никакого, по сути, не было! Больше года не задерживались нигде. Отец, подвыпив, всегда говорил, что он цыганских кровей и на месте ему сидеть скучно. Мама не сопротивлялась, смиренно следовала за мужем, крепко держа нас, детей, за руки. И так — всегда и везде.

На завтрак московская бабушка готовила яйца всмятку или «в мешочек»... Бабушка, что в амурской деревне, набрав в курятнике полный фартук яиц, промывала их все сразу в ведре, очищая от навоза и перьев, опускала в большую кастрюлю, десятка два-три, заливала водой из колодца и варила долго, до посинения. Никто эти яйца никогда не охлаждал. Чистились они плохо. Дети, вечно голодные, давясь и обжигаясь, поглощали их чуть ли не со скорлупой. А детей всегда — полный двор. На лето съезжались в деревню внуки от многочисленных бабушкиных детей. И эту ораву надо было кормить. Хотя бы утром и вечером. Потому что днём никого не дозовёшься, не найдёшь: гоняют то по лесу, то на речку.

А у московской бабушки всё было не так. Она промывала яйца — по одному на человека — водой под краном. Протирала каждое салфеткой, предварительно проверив его на свежесть. Для этого в стеклянную пол-литровую банку наливала воды и по очереди опускала в неё сырые яйца. Если яйцо опускалось на дно — значит, свежее и его можно варить всмятку. Это была целая эпопея — бабушка варит яйца всмятку! Дождавшись, когда вода закипит, бабуля сыплет в неё ложку соли. Размешивает, ждёт повторного закипания. Затем каждое яйцо бережно, как что-то драгоценное, кладёт на столовую ложку и аккуратно погружает в кипящую воду. И такое проделывается с каждым яйцом. Затем бабушка снова ждёт, когда закипит вода. Как только начинается бурление, она переворачивает песочные часы и следит, как песок в них сыплется вниз.