Галина Одинцова – Фотография из прошлого. (страница 16)

И вот процесс пошёл: бабушка Елизавета отрезает шмат сала, натыкает его на вилку и смазывает раскалённое дно сковородки этим куском. Натирает изнутри её бока, не об ращая внимания на недовольное шкворчание и дым. Наливает отдохнувшее, разомлевшее тесто и вертит сковороду так, чтобы оно разлилось по всей поверхности тонким слоем, ставит на плиту — и через минуту переворачивает подпёкшийся блин. И тут же он из раскалённой сковороды ложится на большое глиняное блюдо. С тяжёлой сковородой бабуля управляется легко и ловко. А румяные блины аккуратно укладываются стопкой на блюдо. Первый блин мне никогда не достаётся.

— Цей чоловику, нэ тоби. Мала ще — першей исты.

А вот второй блин — мой! Я хватаю его руками, обжигаюсь, перекидываю с руки в руку, толкаю в рот, надрывно, часто дышу, чтобы он быстрее остыл во рту! Терпение моё на пределе, мне хочется его жевать, ощущать его неповторимый вкус, чувствовать аромат, насытиться скореескорее!

— От же ж пранцюватэ дитя! Нэ поспишай, нэхай охолоне трохи!

Но я ничего не слышу! Я уже мечтаю о следующем блине. Но он мне достанется только тогда, когда вся семья усядется за стол и мама начнёт раздавать каждому свой блин.

Тем временем у бабушки на блюде уже высоченная гора блинов. И она всё растёт и растёт! Когда кончается тесто в тазу, бабушка делит эту гору пополам. Одна будет съедена со сметаной и вареньем. А вторую гору бабушка заливает кипящим салом со шкварками. Шкварки золотого цвета, украшают верхний блин. Сало стекает по блинным бокам, источая аппетитные запахи. Я хватаю раскалённый кусочек жареного сала, кидаю его в рот. Мне больно, я скачу на одной ноге с открытым ртом, получаю от бабушки тираду из украинских слов, половину которых абсолютно не понимаю, убегаю на улицу, и долго жую эту вкуснятину, наслаждаясь тем, что пока все спали, я уже «заморила червячка».

Как же прекрасны эти мгновения. Как они далеки и неправдоподобны. Всё в прошлом: и близкие, которые в те минуты были рядом, и запахи, и вкусы. Вспоминала о еде — и вдруг поняла, что именно она занимала меня более всего. Частое недоедание приводило меня к болезням. Мой растущий организм требовал еды! Тем более что занятия спортом, танцами постоянно требовали подкрепления. А его так не хватало!

Письмо 28. Про куркулей

Однажды летом, в начале шестидесятых, гостили мы у маминой сестры Ольги, в деревне, расположенной по соседству с Алексеевкой. Эта амурская деревня, заселённая в основном давними выходцами с Украины, не очень большая — всего несколько улиц, — вся была в зелени и в георгинах. Яркие разноцветные головки этих цветов торчали из-за заборов. Мы весь день проводили на свежем воздухе, спали под черёмухой в саду, а по вечерам собирались во дворе под навесом ужинать. Отец провёл под навес переноску с лампочкой, что было в диковинку деревенским. Со всей деревни приходили посмотреть на это новшество. И отец пошёл по деревне нарасхват: многие хотели провести свет «на вулыцю».

С раннего утра все начинали работать. Дядько Микола уходил на поле, тётка Ольга — на ферму. Даже гостям доставалось: прополка огорода, сбор ягод, готовка обедов и ужинов. А по вечерам надевали красивую одежду, жарили огромную чугунную сковородку картохи на сале с грибами, дружно усаживались за большим столом, ужинали и «спивалы» яркие, звонкие, сочные, заливистые украинские песни. Мы, ребятишки, под эти песни быстро засыпали, и никакие комары нас уже не могли разбудить.

Каждый вечер на свет и звонкое пение сбегалась почти вся деревня. Кто стоял, опершись на шаткий, сплетённый из прутьев ивы забор, кто со своей долей выпивки и закуски проходил во двор к столу. Скамеек не хватало. Сидели на перевёрнутых вёдрах, на ступеньках крыльца, на чурочках. А один вечер, помню, какой-то весёлый мужичок вообще восседал на поставленном стоймя берёзовом полене. Как это было смешно! И никаких споров или ссор ни разу не было.

Напротив дома родственников стоял дом, которого не было видно за высоким забором, но его красная крыша, ярко блестевшая на солнце, завораживала и манила. Что это за дом? Почему ворота такие плотные и всегда закрыты?

Кто там живёт?

— Куркули, — коротко сказала тётя Оля, плюнула в сторону высокого забора, поправила платок и, звякнув ведром из алюминия, пошла доить корову.

Куркули? Что это значит? Кто они такие? Покоя мне не давали эти куркули. Утром я выскользнула со двора и пошла к плотному высокому забору. Ни одной щёлочки. Тишина… Вдруг створка больших ворот приоткрылась — и худенькая ручонка поманила меня к себе:

— Ходь сюды, дивка! Швыдче, швыдче!

Я прошмыгнула во двор, и плотные, высокие ворота с глухим скрипом затворились за моей спиной. Я испуганно прижалась к ним — и замерла, поражённая открывшимся передо мной видом таинственного двора.

— Це ваши придурки горланять усякий вечер, як причинковатые? — Белокурая девочка лет тринадцати, худенькая, в ситцевом сарафанчике, приветливо улыбалась мне.

Кивая головой, я заворожённо осматривала двор. Чистота — и удивительный порядок: деревянные настилы между грядок и клумб с цветами, высокое крыльцо с крашеными ступенями. Огромная рыжая кошка, томно развалившаяся на солнышке…

— Вы куркули? — спросила я. — Что это?

— Нэ знаю. Мэни нихто нэ гово́рил. Пишлы! Тэбэ як зовуть?

— Галя.

— А мэнэ Ганка! Пишлы варэныки исты! Мамка с творогом навертела.

Наевшись вареников с творогом, земляникой и густой сметаной — вкуснее никогда ничего не ела! — мы принялись бегать по дорожкам и громко смеяться. Рыжий кот не отставал от нас и постоянно пытался залезть мне на колени, стоило нам куда-нибудь присесть.

— Нас тута нэ люблять. Мы укалываем с утра до ночи, а воны — голытьба. Тильки писни горланить! Даже забор поправить не могуть…

Но я мало чего в этом понимала, а про забор запомнила очень хорошо. Потому что тётка постоянно выговаривала дядьке, чтобы забор наконец выправил! А то скоро соседские свиньи в огороде купаться будут. Но дядька накрывал лицо соломенной шляпой и мирно засыпал на лавке под сенцами. Очень лень его мучила — на это он каждый день, как выпьет, жаловался моему отцу.

— Галька! Галька! — послышалось за забором.

— Це тэбэ кличуть! Беги, а то попадэ!

На второй день я опять попала во двор куркулей. Мама Ганки всё расспрашивала меня: «Як вы там гуляетэ?.. А яка вона, Москва?..» Кормила густым борщом с пампушками и гладила по голове:

— Москали… Яки вы интэрэсные, москали!

Когда я вернулась, дядько Микола строго и как-то недоверчиво спросил:

— Шо, ты и справди у куркулей была?

— Да… — Я задрожала, думая, что он будет меня ругать.

Дядько встал, отряхнулся, подтянул штаны, шмыгнул носом, провёл рукой по абсолютно неуправляемым, торчащим в разные стороны, как у таракана, усам — и решительно пошёл со двора. Все онемели, притихли, молча смотрели дядьке вслед. Он подошёл к воротам куркулей и начал изо всех сил стучать по ним кулаком.

Вышел хозяин — отец Ганки. Дядько, стоя навытяжку, что-то сказал, махнув рукой в наш двор. Сосед, выслушав Миколу, кивнул головой и скрылся во дворе. Ворота с грохотом закрылись.

Дядько Микола пошёл назад, опустив голову и почёсывая редкие волосёнки на голове.

— Готовьте, бабы, стол. Куркуль прийдэ…

Все были в шоке. Забегали, засуетились. Понесли запасы на стол. Отец даже лампочку поменял на более яркую.

Выставив угощения, сели кто куда и стали ждать. Электрическая лампочка лениво раскачивается над столом с малосольными огурцами и помидорами, с салом, нарезанным толстыми шматками, с прожаренной заново — но уже с луком — картохой. В центре — бутылка самогона. Дядько, кряхтя, выставил её на стол, тихо матерясь и жалея, что на близкий праздник — яблочный Спас — нечего дерябнуть будет.

— Галю, Галю!.. — Первой во двор забежала Ганка. — Який же сьогодни праздник! Мы у гости до вас прийшлы!

Мы обнимались как самые близкие сёстры, которые давно не виделись.

А куркули — Ганкины отец и мать, наряженные в новую одежду, — уже заходили к нам во двор. Они принесли банку мёда, бутыль самогонки, крынку солёных грибов и большой шмат сала

На следующий день отец провёл свет во дворе куркулей.

И нашу семью провожали в Москву уже из их двора. Высокие ворота были открыты настежь. По деревянным дорожкам, стараясь не оступиться на грядки и цветники, шли к столу, в центр двора, наряженные в праздничные платья и рубахи односельчане. Яркая лампочка качалась над столом, освещая счастливые лица соседей. Полусонные ребятишки, сбившись в кучку на высоком крыльце дома куркулей, подпевали взрослым. И далеко за полночь унеслись звонкие песни, дружно исполняемые всем селом…

Письмо 29. Про клуб

Так как мама давно уже стала городской, а муж у неё лётчик, решил председатель колхоза вручить маме ключи от клуба. И уговорил стать заведующей клубом. Здание алексеевского клуба было в своё время выстроено специально под клуб, а точнее — под избу-читальню, — из добротных брёвен, с просторным, подходящим для танцевальной площадки крыльцом, выкрашенным синей краской. Но в селе клуб обходили стороной. Лишь молодёжь собиралась по вечерам на крыльце, рассаживалась на широких лавках, чтобы пощёлкать семечки да поделиться новостями.

— Не до клубов, устают люди, понимаю. Но культура в селе нужна, — говорил председатель, сидя на нашем крылечке.