Галина Одинцова – Фотография из прошлого. (страница 15)

хлебом. Этот аромат никуда не денется из памяти. Он живёт в каждой клеточке моего организма.

Бабушка ни минуты не сидела, я не видела, когда она ела. Видимо, и ломоть хлеба на столе, который клевала шустрая несушка, был приготовлен для завтрака «на ходу», но пути к другим делам и хлопотам. У бабушки одно дело плавно переходило в другое, дополняло первое, продолжало его. Она делала всё сама, своими руками. И так, на ногах, целый день — у плиты, в огороде, во дворе, возле многочисленных животин, которые узнавали бабушку по голосу, по шагам, по запаху. Время рядом с ней было густым, долгим, ароматным, имело свой неповторимый запах, атмосферу, ауру тепла и покоя.

Сейчас такого времени нет. Оно чаще всего пустое, короткое, холодное, безвкусное… Его заполнили неживые предметы, ставшими такими необходимыми, — телефоны, компьютеры, кофе-машины, хлебопечки и прочие «руки», которые отняли у нас наши собственные, тёплые и умелые.

Но иногда я стараюсь вернуть мизерные кусочки той далёкой атмосферы в свой дом. Беру большую кастрюлю, сею туда муку, замешиваю тесто на опаре. Я люблю его вымешивать, тискать, мять, подсыпать муки и снова удивляться его податливости, послушанию в моих тёплых ласковых руках. Бабушка говорила: тесто очень любит это. Оно наслаждается этим. Оно благодарно, когда руки его поглаживают, похлопывают, подбивают до тех пор, пока капельки пота на лбу не выступят. Затем отдых. Тесто дышит. Его дыхание заметно. И от этого вдоха-выдоха зависит, как оно будет расти. И снова я его обминаю. Оно шипит, пускает пузыри, пыхтит как закипающий самовар, делается эластичным, упругим. Прижимаю его, тёплое и нежное, к своей щеке, словно младенца. Накрываю чистым полотенцем. Даю ещё один отдых. Полотенце оживает — это тесто растёт под ним. Хорошие дрожжи, значит. Свежие. Оттого и тесто не унылое и квёлое, а живое, ароматное. Я его не режу ножиком, а отрываю кусочки, формирую шарики, раскладываю их на смазанный маслом противень. Выключаю телевизор. Теперь должна быть полная тишина. Булочки набирают силу. Им нужен полный покой. Они подрастают под полотенцем. Им тепло и спокойно.

Духовка нагрелась. Булочки выросли, они приготовились к выпечке. Смазываю эти воздушные шарики яичным желтком, слегка прикасаясь к их поверхности мягкой си ликоновой кистью. Ставлю в духовку. Булочки получаются вкусные, пышные, загорелые.

Я люблю возиться с тестом. Пеку пироги, пирожки, ватрушки, расстегаи… И тесто любит меня — я это знаю. Оно живое, и настроение моё передаётся ему.

Тесто — это от слова тискать. И чем больше его тискаешь, мнёшь, любишь, тем прекраснее и вкуснее выпечка.

И в доме оживает воздух, он наполняется невидимой аурой любви, счастья и ностальгии по далеко ушедшему детству, в котором все были живы, здоровы и счастливы…

Письмо 26. Про вареники

Какое замечательное слово — вареники. Мягкое, нежное, тёплое. Я помню первую встречу с варениками — именно встречу, незабываемую, яркую. Они лежали в огромном сером алюминиевом тазу, крепко прижавшись друг к другу: влажные, блестящие, толстопузые, с творогом. Бабушка Елизавета вытряхнула из глиняной крынки густую сметану, постучала ладошкой по пузатым бокам горшка, чтобы убедиться, что этот жирный ком выскочил весь, обтёрла указательным пальцем края посудины и облизала его, сочно причмокивая. Подошла тётка Мария. И женщины, взяв с двух сторон тазик, начали его трясти. Тряска продолжалась с минуту. Вареники подпрыгивали вверх, пританцовывая в воздухе, и возвращались в таз, щедро укутанные кремовой густой сметаной. И тут же таз с этой красотой занял почётное место в центре длинного стола.

На столе в алюминиевых и глиняных мисках красовались разные угощения — солёные огурцы, помидоры, квашеная капуста, тушёная картошка с огромными кусками свинины. На деревянных досках — сало, нарезанное крупными шматами и густо посыпанное чесноком. Но меня больше всего волновал таз и его содержимое. Не успела я наглотаться слюны, как в комнату внесли ещё один тазик. Бабушка зачерпнула черпаком из бидона, стоявшего на полу, топлёного масла и шмякнула его в новую порцию вареников.

— Це с капустой и картохой. Усё уместе! Кому що достанэться.

Потрясла тазик так, что вареники кувыркались в нём как угорелые! И разлеглись в этом масляном изобилии, блестя и испуская удивительный аромат. Но это было не всё! Тётка Мария вошла с большой кастрюлей, а в ней, в этой кастрюле, были те же вареники с картохой и капустой, но залитые топлёным салом. И гора шкварок, загорелых, ещё шипящих, возвышалась, словно шапка из бараньей шкуры, кучерявая и плотная.

— Варэныки... — восхищённо прошептал отец, почемуто копируя местный хохлацкий выговор, — наверное, в знак уважения к кулинарному искусству тёщи. И я повторила вслед за ним это волшебное слово. Отец прежде никогда не ел вареников. Москвич, выросший на гречке и щах, не представлял себе, что может быть такое изобилие вкусной еды, ни разу не пробованной им. И он млел… Я видела его блаженное выражение лица и застывшую от удивления улыбку. И мне не терпелось поскорее начать поедание этих неизвестных на вкус вещей.

И вот все уселись за стол. Никто не торопился начинать трапезу. Сначала тосты — взрослые любят долго говорить, держа стакан в руке. А я подпрыгивала от нетерпения, но мама сдерживала мои порывы, дёргая меня то за косу, то за руку. Ей хотелось показать, какие мы городские и интеллигентные. Ведь папа у нас — военный лётчик, для деревни — герой!

После тостов все потянулись за закусками. Я схватила огромный вареник в руку. Он, скользкий, горячий, ароматный, не влезал весь в рот, а я запихивала его одной рукой, а вторая уже тянулась за следующим, с другой начинкой. Я, десятилетняя городская девочка, после дальней дороги из Москвы в Амурскую область отбросила в сторону все правила приличия, давилась, получала подзатыльники, но ела, ела, ела…

Мне очень нравится лепить вареники. Смотреть по телевизору хороший фильм и заниматься этим незамысловатым делом, раскатывая лепёшки и заворачивая в них разные начинки. И первое знакомство с этим лакомством обязательно всплывёт в памяти. И в сотый раз я рассказываю близким, как объелась варениками, впервые увидев их. Но нисколько не разлюбила это блюдо. Наоборот!

Письмо 27. Про блины

С утра сегодня жарила блины. Или пекла? Как правильно, не знаю. Первый блин получился. И я его по кусочку, по кусочку съела, пока жарился второй. Мама говорила, что первый блин надо отдать хозяину в доме. Но, пока хозяин спал и не ведал, какой ждёт его сюрприз, я воспользовалась моментом.

Люблю тишину, когда вожусь с тестом. Этому меня бабушка Елизавета научила. Рецептов знаю несметное количество. От бабушки, от мамы, от подружек, из собственной фантазии. Но далеко моим блинам до тех, бабушкиных. Настоящих, ароматных. До сих пор помню эти послевкусия и запахи. Бабуля блины пекла разные: они у неё и на опаре, и на горячем молоке, и на воде выходили бесподобно вкусными. Но самое главное, они были абсолютно другими. Не такими, как нынче у меня. Как бы я ни старалась, никогда не получаются те блины, блины из детства.

Я любовалась, как бабушка просеивала муку через огромное сито с бортами из берёзовой коры. Она потряхивала его из стороны в сторону, подбивала бока сита натруженной ладонью, чтобы быстрее шло дело, а мука, насыщаясь кислородом, не торопилась, она не спеша и мягко ложилась в большой таз, постепенно образуя снежную горку.

В моей голове рождались всевозможные картины, фантастические фигуры, образы. Мне хотелось тут же погрузиться в эту нежную мучную пучину и… Но бабушка не церемонилась со мной и не давала моим фантазиям развиться до логического конца. Шлёпала меня по рукам и отгоняла от стола:

— Це що за неслухняная дытына, иды, иды отсель!

Пока мука горкой отлёживалась в тазу, бабушка разбивала в чашку десяток промытых от помёта и перьев свежих яиц, разбивала упругие янтарные желтки деревянной лопаткой, щедро солила и разбавляла молоком из глиняного кувшина. Как же это было ловко и красиво! Я нетерпеливо ёрзала на скамейке, так хотелось делать то же, что и бабушка. Мне казалось, что я всё это проделаю быстрее и лучше! Но бабушка была неумолима. Никакие просьбы не действовали на неё. Делала углубление в муке и выливала туда эту яично-молочную смесь. Лопаткой замешивала густое тесто. Мне разрешала наконец-то пошевелить этой лопаткой в густой неподатливой массе. Начиналось самое важное: не спеша, маленькими порциями она вливала кипящее молоко в тесто, быстро размешивая его. Тесто становилось жидким, бабушка поднимала лопатку вверх и тонкой струйкой сливала его с лопатки, убеждаясь, что именно таким по консистенции оно должно быть. Накрывала таз полотенцем и выгоняла меня на улицу.

— Тисту трэба покой! Пиды трошки погуляй, Галю.

Брожу, глотая слюну, вокруг летней кухни, сколоченной из неотёсанных досок, в ожидании, когда начнётся самое главное. Знала, что бабушка мне первой даст отведать на вкус и соль блин. Но не первый. Первый — нельзя.

И вот бабуля берёт в руки тяжеленную чугунную сковороду, ставит её на плиту. Подбрасывает в топку печи дровишки. Наливает большим ковшом в умывальник колодезной воды, моет руки, вытирает вышитым рушником. Он висит рядом с умывальником на гвозде. И каждое утро бабушка меняет его на свежий, абсолютно чистый рушник. Ох, как мне не нравилось это полотенце по утрам! Как не хотелось умываться ледяной водой! Но деваться некуда, строгая бабуля в эти минуты всегда была рядом.