Галина Милоградская – Я тебя ненавижу! или Как влюбиться за 14 дней (страница 37)

– Нет. – Юля прикусила губу и виновато посмотрела на него. – Прости, что накричала. И что ударила тоже. Я не знаю, что на меня нашло, кажется, что окончательно сошла с ума.

– Юль, мы взрослые люди, у нас есть прошлое и негативный опыт, который сделал нас такими, какие мы есть. И мы будем делать друг другу больно, вольно или невольно, это неизбежно. Главное – понимать, что это нормально. Не существует идеальных пар. А вот любовь вполне себе существует. Милые бранятся – только тешатся, слышала о таком? Только давай без рукоприкладства.

– Прости, – снова прошептала Юля, чувствуя, как пылают щёки. Потом улыбнулась и сказала: – Мне не нравится браниться, давай только тешиться.

– Вот это правильные мысли. – Никита потёрся о её нос своим и мягко поцеловал. – Так что, поход в оперу не отменяется?

– Нет. Веди меня в свою Ла Скала.

Отражение в зеркале одновременно пугало и восхищало – на Юлю смотрела незнакомка, и даже взгляд стал другим, более уверенным в себе. Когда-то Юля купила себе комплект белья за пять тысяч – самый дорогой в её жизни – и, надевая его, чувствовала, как становится уверенней. Сейчас чувство было то же, только в разы сильнее. Платье льнуло к телу, плечи были открыты, только шею украшала тонкая чёрная бархотка, обнаружившаяся там же, в коробке. В туфлях хотелось ходить вечно – такой удобной колодки Юля ещё не встречала. Не хватало только вычурной причёски, но парикмахерским талантом, увы, Юлю Бог обделил, так что она просто заколола волосы наверх. Шикарно – первое слово, которое пришло на ум, когда Юля себя увидела. А искреннее восхищение в глазах Никиты, когда она вышла, прибавило к уверенности ещё сто очков. Сам он выглядел, по мнению Юли, неотразимо – в угольно-чёрном смокинге, белоснежной рубашке и бабочке. Не сводя с неё глаз, Никита подошёл и, склонившись, поцеловал руку.

– Сюда не хватает перчаток, – тихо сказал он, любуясь ею. – А туфли подошли?

– Идеально!

– Если бы ты была Золушкой, я нашёл бы тебя без туфельки, просто подержав твою ногу в руках. Пойдём? – Он подставил локоть, и Юля чинно положила на него свою руку.

В гостиной царил полумрак, играла тихая классическая музыка, а на экране появился театр. Двери распахнулись, и они словно на самом деле вошли внутрь, Юля даже не смогла сдержать восхищённый вздох, вертя головой и рассматривая внутреннее убранство. Никита же, отпустив Юлю, разлил по бокалам шампанское.

– Перед началом зрители обычно прогуливаются в фойе, здороваются со знакомыми, разговаривают о незначительной ерунде.

– Неплохая погода, не правда ли? – Юля улыбнулась, игриво склонив голову набок, и отсалютовала бокалом.

– Вчера было лучше, этот дождь, если честно, уже надоел, – поддержал Никита. Тем временем картинка менялась, впереди показалась лестница, и если бы сейчас по ней поднимались люди, эффект погружения был бы стопроцентным.

– А что мы будем смотреть?

Никита достал из внутреннего кармана программку с золотой вязью и протянул Юле.

– Я не знаю итальянский, – смутилась Юля.

– Это не страшно, я тоже не особо им владею, – улыбнулся Никита. – Эта программка из Большого, смотри, там есть описание каждого акта. Это «Тоска». Ты лучше прочти перед началом, потому что потом не захочешь отвлекаться.

– А почему тогда название на итальянском?

– Потому что итальянский – язык оперы. Девяносто процентов классических пьес исполняется на нём.

– Но как тогда можно что-то понять?

– Понимать не обязательно, достаточно чувствовать. – Никита повёл Юлю к дивану. Она оглянулась в поисках какой-нибудь еды – привычка смотреть и жевать даже в кино, дала о себе знать. Заметив её взгляд, Никита с улыбкой покачал головой, сел рядом и щёлкнул пультом, гася свет. И на два часа Юля забыла, как дышать, а к финалу сидела, непрерывно смахивая слёзы, а под конец не выдержала, и зааплодировала.

– Понравилось? – Никита улыбался так довольно, словно сам только что стоял на сцене.

– Очень! – искренне ответила Юля и вдруг хитро улыбнулась: – А у тебя есть свой самолёт?

– Есть самолёт, принадлежащий фирме, можно пользоваться им, когда необходимо. И у отца есть свой, – удивлённо сказал Никита. – А что?

– Не могу не думать о «Красотке», они тоже летали тогда в оперу.

– А ведь и правда, – хмыкнул Никита. – Но всё-таки, от главных героев мы далеки.

– Ну да, – хмыкнула Юля. – Хотя наша профессия не далеко ушла от древнейшей.

– Потанцуем? – вдруг спросил Никита, поднимаясь и протягивая руку. – Всё-таки мы сегодня в Италии, не хочется возвращаться обратно.

Знакомые аккорды Энио Морриконе зазвучали, падая звонкими, пронзительными каплями, и Юля вложила свою руку в его, позволяя медленно вести в танце, думая, что этот вечер точно запомнится на всю жизнь, сказочный, словно ожившая мечта.

21. День тринадцатый. Переломные моменты и неудобные разговоры

Музыка переливалась, звенела в воздухе, а Юля убеждалась снова и снова, что итальянский – настоящий язык любви. Он ласкал слух, пока Никита ласкал её саму, неспешно, с нежностью, от которой на глазах закипали слёзы. Из раскрытой двери на пол спальни падало жёлтое пятно света, серебристые звёзды тускло поблёскивали на платье, небрежно сброшенном на пол. Рядом лежала бабочка, а из-под белоснежной рубашки торчал каблук одной из туфель. Юля не помнила, как они оказались в спальне, в какой именно момент танца они начали целоваться – всё смешалось, сознание поплыло, отрывая душу от тела, унося её в неведомый, волшебный мир, где царит только музыка и вкус чужих губ. То, что происходило сейчас между ними, не шло в сравнение ни с чем, испытанным ранее. Словно соединялись не тела, а души, переплетаясь так крепко, что больше не разорвать.

Никита смотрел на неё, не отрывая глаз: на то, как она выгибает шею, на раскрасневшееся лицо, на зацелованные, припухшие губы, по которым то и дело пробегал кончик языка. Ему не мешала темнота, он видел её так ярко, словно комната была залита солнечным светом, и сейчас Юля была так прекрасна, что сердце болезненно и сладко сжималось. Он задыхался от переполнявших чувств, словно действительно стал с ней одним целым, единым организмом, дышавшим, двигавшимся в такт, соединявшимся снова и снова. И делился этими чувствами с ней, отдавал себя по капле, стремясь вплавиться в неё, проникнуть под кожу, слиться с кровью. Полумрак, музыка, тихие стоны, прерывистое дыхание – их словно выбросило из времени и пространства в место, где не существовало ничего, только он, только она.

– Ещё раз, и я умру, – задыхаясь, прошептала Юля, с трудом разлепляя веки, которые крепко зажмурила несколько секунд назад. По телу всё ещё пробегала дрожь, на висках и над губой выступили прозрачные капли. Никита нежно подул на её лицо, и промурлыкал:

– Врунья.

Нависнув над ней на локтях, он не двигался, давая прийти в себя. Успев изучить её тело и его потребности, он точно знал, когда стоит остановиться, и сейчас это время точно не настало. И сейчас, слушая её долгие прерывистые выдохи, нежно целовал линию скул, слегка прихватывая кожу губами, чувствуя, как её мышцы сжимают его внутри, слабо сокращаясь.

– Правда, – прошептала Юля, но он успел заметить, как блеснули её глаза, прежде чем закрыться. И эту игру в усталость он тоже успел узнать, но знал так же, что она никогда ему не надоест. Вот и сейчас неспешно повёл бёдрами, словно собирался оставить, и Юля тут же потянулась следом, приподнимаясь и не давая выскользнуть.

– Ты же устала. – Никита слегка прикусил мочку её уха и зарылся носом в волосы.

– Не настолько. – Голос Юли звучал сипло, прерывисто. Она поймала его лицо и глубоко, влажно поцеловала, застонав ему в рот, когда он начал резко, напористо двигаться. Наслаждение зазвенело в позвоночнике, волнами расходясь по телу, заставляя коротко вскрикивать, забывая себя, подаваясь навстречу. Внутри словно сжалась тугая пружина, и вдруг лопнула, заставляя запрокинуть голову и выгнуть спину. Никита громко застонал, вжимая Юлю в кровать, и крепко обнял, рвано дыша в её шею.

– Ты меня сейчас раздавишь, – проговорила она, спустя полминуты. Он нехотя пошевелился и неразборчиво пробормотал:

– Хочу лежать так вечно.

– Не то, чтобы я против, конечно, но лучше всё-таки чуть-чуть приподнимись.

Никита тяжело вздохнул, поднял голову и одарил укоризненным взглядом.

– Невозможная женщина. Не даёшь насладиться моментом.

– Насладишься, когда я буду сверху, – пообещала Юля и легонько толкнула его в грудь, вынуждая перекатиться на спину.

– Никакого сострадания к ближнему своему, – проворчал Никита, избавляясь от презерватива. – Ничего, я тебе это припомню.

– Интересно узнать, как.

– Не всё сразу.

Никита поднялся с кровати и посмотрел на разбросанные по полу вещи. Потом как-то обречённо вздохнул, переступил через свои брюки и сказал:

– Жду тебя в ванной через пятнадцать минут. Не раньше.

– Думаю, мне лучше не спрашивать, что ты будешь там так долго делать?

– Увидишь, – весело хмыкнул он, оставив её одну. Юля блаженно вытянулась на кровати, закинула руки за голову и потянулась. По телу разливалась приятная усталость, и, если честно, больше всего сейчас она хотела бы свернуться клубочком и уснуть, а душ… Подождёт до утра. Но она успела выучить ритуал, который неизменно повторял Никита, а значит, сначала мыться, потом перестилать кровать, и только потом можно спать, хотя не факт, что после всех этих действий сон не пройдёт окончательно, а значит, через час придётся повторять всё по новой: и мыться, и стелиться. Не слишком сложно, но порой напрягало. Она слышала, как в душе шумит вода, и гадала, что именно в этот раз придумал Никита. Даже представить страшно, как бы он её удивлял, если бы не карантин.