Галина Липатова – Удача близнецов (страница 53)

– Какое вам до этого дело? Я хочу сдохнуть, потому что не могу без нее жить!!! Вот и не мешайте.

Паладин вздохнул, развел руками:

– Вы, конечно, можете хотеть что угодно, это ваше право. Но самоубийство – грех перед богами, если только оно не совершается в безнадежном, безвыходном положении. Тогда – и только тогда – Судия может смилостивиться над вами. Я бы не советовал испытывать Его милость.

– Вот еще какой-то фарталец будет мне проповеди читать, – сморщился юнец. – Хватит, что мне их наши читают, все кому не лень!

– Я, если вы еще не заметили, посвященный Девы, – пожал плечами Оливио.

Он успел убедиться, что оружия у аллеманца нет, а значит, самоубиться он уже вряд ли сумеет. Разве что с разгона попробует голову о стену разбить, но Оливио надеялся, что сможет его остановить. Так что он продолжил:

– Ладно, забудем о проповедях. А как насчет исповеди, сеньор? Если вы так хотите умереть, исповедь будет не лишней.

Спокойствие паладина подействовало и на аллеманца. Он сник, ссутулился и тяжко вздохнул:

– Вы правы, сеньор паладин. Исповедаться мне есть о чем… к тому же вы не из наших, это хорошо.

Он забрал с крышки гроба Адельгейды бумажку, аккуратно вложил ее в конверт и спрятал во внутренний карман.

– А вообще, что вы, сеньор, тут делаете? – спохватился юный аллеманец.

– Свою работу, – Оливио вдруг почувствовал, что напряжение магического фона здесь начало потихоньку нарастать. Ощущал он это как легкое, едва слышное гудение, а перед мистическим взором свечение тумана маны становилось сильнее. Он моргнул, вернулся к обычному зрению. – Но об этом потом. Сначала – ваша исповедь. Давайте сядем и поговорим. Я вижу, что вам это просто необходимо.

При этих словах аллеманец вздрогнул, тяжко вздохнул и кивнул. Оливио сел на крышку пустого гроба Вайсманнов, аллеманец опустился на колени перед ним, снял шляпу, поежился, словно от холода:

– Примете ли вы мою исповедь, посвященный?..

– Оливио, – подсказал ему паладин, чувствуя, что как-то в склепе похолодало. – Приму.

– Меня зовут Ойген Бруненхайм, мне двадцать лет. Я второй из сыновей Отто и Корделии Бруненхаймов… По решению деда и отца я должен был жениться на Гертруде Вайсманн, это было сговорено давно, нашим мнением не интересовались, важны были только торговые интересы родителей. Гертруда тоже была не в восторге, как вы понимаете. А я… Я люблю Адельгейду. Увидел ее четыре года назад, она была еще девочкой… И не мог забыть. Их семья переехала в Фарталью не так давно, и они живут по аллеманским обычаям, Адельгейду одну из дома не пускали, как ей шестнадцать исполнилось, учиться не позволяли, даже в школе, отец для нее домашних учителей нанимал. Вот через одного такого учителя мы с ней переписываться стали… и полюбили друг друга. Я отцу признался, сказал – жить без Адельгейды не смогу, а она – без меня. Письма ее показал... Отец повздыхал, конечно, но договор с Вайсманнами насчет нашего с Гертрудой брака расторг и пошел сватать для меня Адельгейду. А старый Эрих Шнайдер наотрез отказался. Да еще и разозлился жутко. Заявил, что дочь его страшная распутница, раз позволила какому-то гадкому хлыщу в нее влюбиться, дала ему, то есть мне, повод на что-то рассчитывать. И что Адельгейду он замуж не выдаст, что такой шлюхе одна дорога – в монастырь… Отец мой было сказал ему, что в Фарталье ни в один монастырь не примут девушку, которая туда идет против своей воли… так он заявил, что и не собирался в фартальский монастырь ее отдавать, повезет ее в Аллеманию, там ее приличиям научат… Отец от такого пришел в ужас, пытался как-то Эриха отговорить, но кончилось плохо: слуги Шнайдеров отца выпроводили, вежливо, конечно, но… понятно было, что разговаривать там больше не о чем. А потом мы узнали, что Эрих и его сын Адельгейду в тот же вечер избили до полусмерти. Отец дал мне денег, ушлого человека нашел в помощники, чтобы выкрасть Адельгейду и увезти подальше… Но мы не успели – на второй день Эрих Шнайдер всем объявил, что дочь умерла. И я понял, что жить больше мне незачем. Вот и решил прийти сюда и умереть на ее могиле. Дома письмо оставил, где меня искать, и друзьям тоже разослал – пусть все узнают, пусть на Шнайдеров позор падет… Эх. Вот и вся история. А… надо ведь еще в грехах покаяться… С прошлой исповеди нагрешить, кажется, не особо успел. Грешен в том, что ругался грязно и старому Шнайдеру и его сыну желал сдохнуть в муках. И что я, получается, причиной смерти Адельгейды стал. Вот это и есть мой самый большой грех.

Юноша заплакал.

Оливио коснулся его лба:

– Исповедь принимаю, Ойген. Прощаю тебе грех сквернословия и злоречия. А в гибели Адельгейды твоей вины нет, в этом виновен ее отец. И по-хорошему об этом бы надо заявить. Это ведь убийство.

– Свидетелей же нет, – Ойген достал платок и вытер слезы. – Никто не поверит.

Он опять поежился.

– Если будет заявление о семейном насилии и убийстве, могилу вскроют для освидетельствования, и дознаватель установит, что девушка умерла не своей смертью, а от побоев, – пояснил Оливио. История Адельгейды возмутила его до глубины души, и очень захотелось восстановить справедливость. – И это для старого Шнайдера будет позором еще большим, чем твой хладный труп на могиле его дочери с посмертным письмом.

Аллеманец воспрянул духом, глаза его заблестели:

– Я… я как-то об этом не подумал. Да у меня бы, наверное, и заявление не приняли. А вот если вы… Вы же паладин, ваше слово против слова Шнайдера должно весить больше.

Оливио не успел ему ничего ответить, как звякнула решетка, и в склеп вбежал, громко топая сапогами, здоровенный парень двадцати пяти лет, по виду тоже типичнейший аллеманец. В одной руке у него была тяжелая трость с бронзовым набалдашником, в другой – пистоль. Увидев Ойгена, он грязно выругался и крикнул по-аллемански:

– Ах ты сучий сын, опозорить нас задумал?! Сдохнуть хочешь – так сейчас сдохнешь!!! Как собака паршивая! – и поднял пистоль, целясь в грудь Ойгену.

Оливио аллеманский знал хорошо, учил его еще до Корпуса, так что прекрасно понял вопли здоровилы. А уж взведенную пистоль понял еще лучше. Он схватил Ойгена за руку, прижал к себе и призвал святую броню, надеясь, что ее хватит на двоих.

Грянул выстрел, святая броня остановила пулю, но и сама развеялась. Молодой Шнайдер взревел, замахнулся тростью и бросился на паладина и Ойгена…

И в этот миг плеснуло холодом, аж заныли зубы, одновременно с этим Оливио ощутил могучий всплеск маны, раздался громкий скрежет, а затем грохот. Обалдевший Шнайдер застыл на месте, выронив трость и раззявив рот. Паладин обернулся, уже зная, что увидит.

Крышка гроба Адельгейды валялась на полу, расколотая пополам. Девушка стояла, точнее – висела над гробом, прямая, как палка. Ее руки были скрещены на груди, увядшие лилии свисали с них, роняя лепестки. Глаза Адельгейды были широко распахнуты и светились синим пламенем чистой маны. Длинные белокурые волосы струились по воздуху, словно в воде, просторный шелковый саван развевался, открывая худые ноги до самых бедер. На белой коже виднелись черные кровоподтеки и ссадины.

Стало еще холоднее.

А паладин понял, что Адельгейда никакая не беспокойница. И не покойница тоже.

Шнайдер наконец совладал с собой, захлопнул челюсть, моргнул, его лицо исказилось лютой злобой:

– Ведьма!!! Надо было кол тебе в сердце загнать!!! Ведьма, позорная ведьма!!!

Он полез в карман, дрожащими пальцами достал патрон и откинул полку пистоли.

Ойген не стал ждать, пока Шнайдер зарядит пистоль. Он подобрал трость, размахнулся и врезал тому по рукам:

– Хватит!!! Ты ее при жизни мучил, хватит!!! Не смей!!!

Шнайдер взвыл опять, бросился на Ойгена и они, сцепившись, повалились на пол, пытаясь задушить друг друга.

Оливио подошел к самому гробу Адельгейды, легко запрыгнул на его край, вошел в транс и протянул к девушке руку, коснулся ее сложенных на груди ладоней.

Способность к магии врожденная. Но проявляется далеко не сразу. У мальчиков – лет в четырнадцать-пятнадцать или немного позже, у девочек – как только начинаются месячные. Таких детей в Фарталье положено сразу отводить к ближайшему священнику или королевскому магу – потому что неопытный ребенок, открывший для себя силу, может и бед натворить, и себе навредить. Его надо учить управляться с маной, помогать овладевать даром… В Аллемании все маги считаются собственностью кесаря, их учат за государственный счет, и они должны всю жизнь служить кесарю. За службу эту хорошо вознаграждают, потому там сделаться магом – мечта многих, особенно тех, кто в бедной семье родился. Но – только для мальчиков. Для девочек ничего хорошего. В Аллемании после Изменения Откровения, их религиозной реформы, направленной на то, чтобы исключить женщин из наследования в первую очередь кесарского трона, отношение к женщинам очень испортилось. Их постепенно лишили не только права наследовать титулы, земли и имущество, но и вести какую-либо иную жизнь, кроме семейной, получать образование, иметь профессию. Быть магами в том числе. И незавидна судьба девочки, у которой открылся магический дар. Семья это скрывает, по достижении пятнадцати лет ее отправляют в особый монастырь, где она или носит адамантовый ошейник всю оставшуюся недолгую жизнь, или живет на положении рабыни под надзором суровых Ревнителей Веры, зачаровывая предметы и амулеты для государственных нужд. Немножко легче тем, кто родился в селянской семье где-нибудь в глуши. Такие девочки становятся сельскими ведьмами и знахарками, поселяне их оберегают и прячут от Ревнителей. Иногда им удается скрываться очень долго.