Галина Липатова – Отдых на свежем воздухе (страница 6)

– Ты что, не понял, ублюдок? – даже чуть растерялся Микелло. – Ты живым отсюда не выйдешь. Отправишься нахер вместе с прихлебателями раков кормить. Им и трынди про законы с преступлениями. Но сначала мы вас всех отымеем по кругу.

– Какой ты скучный, заладил – «отымеем» да «отымеем», – вздохнул Оливио. – Тебе что, никто не дает, что у тебя только одно на уме?

– Да такому долбоклюю хреноголовому никто письку даже не покажет и за сто эскудо, не то что не даст, – совсем не по-дамски, но очень по-инквизиторски сказала Жиенна.

А Жоан сплюнул:

– И ругаться он тоже не умеет, тьфу. Слыхал я, что моряки – мастера загнуть пятиэтажно, но вижу – пустая болтовня.

Морячки нервно переглянулись – что-то явно шло не так, паладины почему-то никак не желали пугаться. Хотя должны были – вшестером против двадцати, вооруженные только мечами и баселардами против палашей, кортиков, арбалетов-«ублюдков» и самопалов.

Оливио спокойно сказал, глядя на Микелло:

– И кстати, мне очень интересно, знает ли адмирал Скьярелли, чем занимается нынче вечером его адъютант… Сдается мне, что знает – такие трусы как вы не пошли бы на подобное дело, если бы он и еще кое-кто не прикрывал ваши жопы.

Рядом хихикнул Робертино:

– Под Скьярелли уже земля горит, но он этого еще не знает. Оба моих дяди уже давно ждут, когда он неверный шаг сделает. И, похоже, дождались.

Микелло занервничал, но виду постарался не показать:

– Ты что трындишь, недомерок, какие еще твои дяди?

– Его величество Амадео Пятый и вице-адмирал Гуго Ванцетти, – улыбнулся Робертино, и Микелло аж передернуло.

Остальные морячки немного растерялись от такой новости, но в этот момент Джильермо, видимо, решил, что терять уже нечего. Он махнул кортиком, и на шее Пабло Ньеты протянулась красная нитка глубокого пореза:

– Хватит трепаться! У меня терпение не бесконечное. Ты, ублюдок, снимай штаны и становись раком, живо!

Оливио даже не шелохнулся. Его товарищи чувствовали, как сгущается вокруг него могучая сила – и сами тоже не стояли без дела. И когда Джильермо снова занес кортик, Жиенна вдруг исчезла с легким хлопком, тут же появилась позади Джильермо и врезала ему кованым носком сапожка под копчик. Джильермо кубарем полетел на пол, а инквизиторка тут же накрыла себя и Пабло Ньету куполом святой брони, вынула нож и принялась резать веревки. Журналист спокойно сказал (словно не его только что по горлу полоснуть пытались):

– Благодарю, сеньора инквизиторка.

– Не за что пока, – пробурчала Жиенна, пиля крепкие толстые веревки. – Вас отсюда еще вытащить надо. Дева, дай мне сил на двойной телепорт! А моему ножу – веревки перерезать…

Как назло, то ли веревки оказались слишком прочными, то ли нож затупился, но возилась Жиенна долго. Джильермо проявил знакомство с принципом работы магических щитов и святой брони: начал методично рубить по перламутровому куполу палашом, с каждым ударом ослабляя броню. Жиенна вдруг сообразила, что она же магичка, и наложила на клинок ножа усиливающее заклятие. Веревки наконец поддались, и в тот момент, когда святая броня на шестом ударе Джильермо наконец сдохла, инквизиторка начала готовить телепорт. Джильермо размахнулся палашом, но Жиенна успела схватить журналиста за руки и исчезла. Палаш врубился в опорный столб, Джильермо разразился богохульствами:

– Трахать Пятерых семихреновым трахом в рот и жопу по десять раз!

Сверху, с площадки, куда перенеслась инквизиторка, на него упала «Заморозка», и он застыл с раззявленным ртом.

– Побудьте тут, сеньор, – сказала инквизиторка, помогая Пабло усесться возле приемного окна. – И потерпите немножко, сейчас я ваши раны обработаю.

Она присела, рассматривая исполосованную спину. Зрелище было ужасным: рваные лохмотья кожи висели большими клочками, всё было залито кровью, рассечены мышцы, а в одной особенно глубокой ране даже видны были ребра. Жиенна прерывисто вздохнула, сглотнула, но кровоостанавливающие чары наложила быстро и безошибочно. Затем наложила очищающие и сказала:

– Заживлять не рискну, тут сначала врач должен всё это собрать и сшить… Только обезболить могу легкой «Заморозкой». Вот…

– Благодарю.

Она усадила его поудобнее:

– Если начнут стрелять, под вами каменный выступ, прикроет.

– А вы, сеньора?

– А я вниз, – и она сиганула с площадки, прямо в гущу уже завязавшейся драки.

Первым делом, конечно, морячки разрядили арбалеты-«ублюдки». Тонио и Робертино от болтов увернулись, Жоан отбил два сразу, махнув своим здоровенным мечом, и болты полетели в разные стороны, судя по воплям – даже в кого-то на излете попали. А Оливио, в которого в основном и целились, поднял руку, призывая щит веры. На мгновение стало страшновато – вспомнил, как в подобной ситуации такой болт пробил его щит, но в этот раз сработало отлично: пять болтов зависли в воздухе, а через полсекунды упали к его ногам. Бласко рявкнул:

– Да итить-колотить и жопой давить, – и выпустил сразу две «Фейских цирюльни». Туча разъяренных феечек с бритвами набросилась на морячков, кромсая на них мундиры и норовя попасть в лицо. Касты были вполсилы, и скоро развеялись, но кое-кого из строя вывели: три мичмана, видимо, решили, что с них хватит, и рванули к выходу.

– Нахер пошли, долбовыдолбни! – крикнул Бласко и наддал им на прощанье кастом «Жуй дерьмо», они повалились наземь и дальше удирали уже на карачках. После этого на паладина-мага насели два крепких сержанта морской пехоты с палашами, времени строить сложные касты не было, а уже готовые Бласко разрядил в самом начале драки. Впрочем, простенькие заклятия вроде «Кукапердии» или силовых пинков он мог кастовать даже в бессознательном состоянии, так что его противникам пришлось несладко. Тонио рубился с тремя низкорослыми кьянталуссцами. Он успевал не только отбивать их атаки и сам контратаковать, но и подновлять на себе святую броню. Робертино дрался тоже с тремя, довольно ловкими и сильными, на поддержание святой брони у него времени не хватало, но зато он вовсю тянул и сбрасывал ману силовыми ударами то под ноги, то в лоб соперникам. Жоану достались четверо, самые здоровенные, вооруженные не только флотскими палашами, но и абордажными топорами. Паладин успешно отбивался от них, щедро обсыпая затейливыми сальмийскими ругательствами в ответ на морские проклятия:

– Чтоб тебя подняло, переломало нахер да приложило об стенку хлебалом зловонючим!

– Трахни тебя Мастер якорем трехфутовым!

– Сожри свой хер и высри, охреневшее мудозвонище!

Оливио, рубясь с Микелло, мимолетно отметил, что пока что сальмийская ругань одерживает победу над моряцкими богохульствами. Сзади на паладина наскакивал кьянталусец с эполетами, Оливио успевал отбиваться, но совсем упустил из виду еще двоих морских пехотинцев с самопалами, пристроившихся у груды ящиков. А те все-таки рискнули, быстро разложили треноги-упоры и прицелились в Оливио.

В этот-то момент Жиенна и спрыгнула сверху. Она упала на спину одного из стрелков, схватила его за горло и повалила наземь. Самопал всё-таки выстрелил, пуля ушла куда-то вверх, выбила из стены кирпичные осколки. Второй успел выстрелить, куда целился.

Оливио присел, уходя не столько от пули, сколько от двух клинковых атак одновременно, развернулся и рубанул мечом по ногам кьянталусца в эполетах. Тот успел отпрыгнуть. Позади глухо вскрикнул и выматерился Бласко, и тут же зло закричала Жиенна. Она приложила своего стрелка лбом о каменный пол, выхватила меч и пырнула второго. Тот едва успел увернуться, но ему уже было не до перезарядки самопала. Инквизиторка, швырнув на него «Щекотку», сбила с ног, добавила еще пару пинков под ребра и отбросила самопал подальше. А сама рванула к Бласко, успев отбить вместо него атаку одного из его противников. Сам Бласко, зажимая левой рукой рану в бедре, отковылял назад, накинув наконец на себя святую броню, и быстро скастовал шаровую молнию.

Молния разорвалась под ногами у морского пехотинца, как раз занесшего палаш над Жиенной. В этот же миг Оливио, разозлившийся до предела, все-таки не удержал свою ярость и выплеснул ее на Микелло. Того отнесло к опорному столбу, впечатало в него, затем ярость пошла во все стороны, Оливио только и успел, что крикнуть:

– Святая броня!!!

Поняв, что сейчас будет, паладины, и инквизиторка последовали совету.

Белая волна ярости пронеслась по пакгаузу, сбивая морячков с ног, руша штабеля ящиков, разбрасывая мешки с товарами, ломая опорные столбы крыши, выбивая ставни в окнах, плеснула вверх, взметнув черепицу кровли футов на сто, а затем обрушила стены наполовину. От обломков кирпича и черепицы паладинов и инквизиторку спасла только святая броня, а сеньора Ньету – то, что он забился в угол, образованный стенами и фронтоном. Морячков же посекло неплохо.

Когда осела пыль, Оливио достал платок, утер лицо, отряхнул как мог мундир, и перевернул ногой лежащего ничком Микелло. Тот застонал, разлепил глаза.

– Ну как, Микелло, ты всё еще хочешь меня трахнуть? – поинтересовался паладин.

Микелло попытался встать, но не смог, и только простонал:

– Ты еще за это заплатишь, ублюдок…

Мимо них пробежал Робертино и присел возле Бласко, осматривая его рану. Оливио еще раз пнул Микелло под ребра:

– Заткнись, дурак, и не вводи меня в искушение. Убью ведь. Очень хочется.