Галина Колоскова – Развод. Ты ответишь за всё, генерал (страница 2)

Слышу тяжёлые, уверенные шаги Антона в коридоре. Он заходит на кухню, уже не в парадном, а в камуфляже. Пристальный взгляд цербера скользит по моей фигуре. Уголки жёсткой линии рта чуть приподняты.

— Выезжаю в часть. Внезапная проверка караулов, — заявляет он, глядя поверх моей головы. Поправляет ремень с массивной пряжкой. — Не жди к утру.

Молча киваю. Раньше всегда спрашивала: «Надолго?», «Хочешь, соберу тебе поесть?». Сейчас не могу. В горле стоит твёрдый, горячий ком.

— Артёму звонила? — бросает он уже из прихожей.

— Да. И разговаривала с мамой. У них всё хорошо.

— Смотри, чтобы не нахватался дурного в городе! В понедельник забирай домой.

— Хорошо.

Дверь закрывается. Тишина… Прислушиваюсь к звуку двигателя его «Патриота». Рычание, которое я узнаю из тысячи. Машина трогается, звук удаляется. Всё!

Подхожу к окну, отодвигаю штору. Во тьме уже ничего не видно. Тишина становится громкой, она давит на виски. Обхватываю себя руками, будто могу сдержать ледяную пустоту, что разливается ртутью внутри. Нет ни слёз, ни дрожи. Одно лишь оцепенение.

«Проверка караулов. В час ночи. Конечно…»

Возвращаюсь к раковине, включаю воду. И вдруг в тишине — резкий, настойчивый звонок. Вздрагиваю. Вытираю руки. На экране смартфона — Лена, жена подполковника Семёнова. Почти подруга. Единственный человек здесь, кто иногда смотрит на меня с сочувствием.

— Верка, ты дома? Одна? — её голос сдавленный шёпот.

— Дома. Что случилось?

— Я… я только что отвозила Семёна в часть, у них там тревога, — она тараторит, запинаясь, путаясь в словах. — Ехала обратно через лес. Видела… Видела «Патриот» Антона Васильевича. Он… Она замолкает, будто боится сказать. Душу сжимает тревога. За секунды успеваю прокрутить в голове кучу причин её страха. В каждой Ветров лежит окровавленным рядом с машиной. В животе холодеет. Подталкиваю:

— Лен, говори. Он… что?

— Он свернул на дорогу к вашей гостевой даче. К «резиденции». И не просто свернул… Верка, там в окнах горел свет! В гостиной. Я точно видела.

Весь мир вдруг сжимается в одну точку. Точку — на карте, в лесу, в том самом окне. Тот взгляд Кати. И его слова: «Завтра скажешь Соколовой, чтобы приходила на собеседование».

— Ты уверена? — с трудом узнаю собственный голос.

— Клянусь! Я даже притормозила. Номера его. Что происходит, Вероника? Он что, там… не один?

Что происходит? Мой муж, генерал, в час ночи проверяет не караулы, а молодую жену прапорщика. На нашей даче. В нашем доме. Вслух же холодное:

— Ничего, Лена. Спасибо, что позвонила.

— Верка, ради Бога, не делай глупостей! Не езди туда!

— Я просто проверю. Спокойной ночи.

Сбрасываю вызов. Руки холодные, но сухие. Не бегу. Поднимаюсь наверх, в комнату сына. Открываю дверь. Здесь пахнет им — детством, безопасностью, любовью. Его пижама аккуратно лежит на подушке. Сажусь на край кровати, кладу ладонь на то место, где должна быть его голова.

«Мама всегда с тобой. Что бы ни случилось».

Встаю. Иду в спальню. Снимаю домашний халат. Надеваю тёмные джинсы, сапоги, чёрный свитер. Накидываю короткую шубу. Ключи от дачи — на моей связке. Беру смартфон. Выхожу.

Сажусь в машину, купленную на мои премии. Завожу. Прогреваю пару минут и выезжаю в ночь.

Лесная дорога тёмная, узкая. Фары выхватывают стволы припорошённых снегом сосен, будто частокол вдоль обочины. Я не спешу. Мне не нужна гонка. Мне нужно увидеть. Убедиться. А потом… Что потом, я не знаю.

Доезжаю до поворота. Дорога к нашему дому. Вот и он — чёрный, громадный «Патриот». Стоит как памятник моему унижению. Как доказательство.

Выключаю фары, припарковав машину в тени пушистой ели, глушу мотор. Сижу, собираюсь с силами. Смотрю на освещённые окна гостиной. Сердце стучит гулко, как набат. Открываю дверь, выхожу. Колкий, холодный воздух пахнет хвоей и дымом.

По расчищенной от снега дорожке иду к калитке. Ключ бесшумно входит в замок. Двор пуст. Подхожу к крыльцу. Вставляю ключ в дверь — она открывается беззвучно. Я всегда следила, чтобы в доме всё работало идеально.

Открываю.

Тёплый воздух, запах каминного пепла и… чужих дешёвых, навязчивых духов. Слышу смех. Женский, слишком громкий. И голос мужа. Низкий, властный, я узнаю его из миллиона других голосов.

Снимаю обувь. Крадусь по коридору по ледяному кафелю. Подхожу к арке в гостиную. Останавливаюсь в проёме.

Они здесь.

Катя полулежит на диване. На ней мой халат. Шёлковый, кремовый, который я привезла из Москвы. Она накинула его на голые плечи. В руке — бокал с красным вином. Из нашей коллекции.

Антон стоит у камина, спиной ко мне. Он в футболке, толстый свитер наброшен на кресло, в руке стакан с коньяком.

— …она просто деревянная, — говорит Катя, закидывая ногу на ногу. Халатик распахивается, оголяя стоячую грудь. — Сегодня смотрела на тебя, как истукан. Думает, я не заметила? Я всё вижу.

— Вероника не деревянная, — равнодушно бросает Антон, делая глоток. — Она просто знает своё место.

— Какое место? Место скучной хозяйки? Ты же говоришь, ей даже в постели дела нет до… — Я сказал, ты слишком много говоришь! — голос Антона становится резче, но он не оборачивается.

Она фыркает и в этот момент поднимает взгляд. Видит меня. Бокал замирает в воздухе. В её глазах — сначала дикий испуг, потом мгновенное, наглое торжество. Она не шевелится. Ярко напомаженные губы расплываются в вызывающей улыбочке.

Глава 3

Антон, почувствовав перемену настроения любовницы, медленно-медленно поворачивается.

Надменный взгляд встречается с моим. В нём ни удивления, ни стыда, ни даже злости. В тёмных глазах — холодное, презрительное раздражение. Как будто я вошла без стука в его кабинет во время важного совещания.

— Вероника, — произносит моё имя так, будто констатирует неприятный факт. — Объясни своё присутствие.

Я делаю шаг вперёд. В гостиную. Скольжу взглядом с Кати на него.

— Проверка караулов, Антон Васильевич? — тихо спрашиваю предательски дрожащим голосом, но справляюсь. Становлюсь увереннее с каждой секундой. — Нестандартное место для проверки. И форма у проверяемого… не по уставу.

Катя издаёт сдавленный смешок, прикрывая рот рукой. Она явно выпила.

Антон не двигается. Он изучает меня, будто оценивая размер угрозы.

— Ты следила за мной? — в его вопросе нет эмоций, только холодное любопытство.

— За тобой следят все, Антон. Ты — хозяин гарнизона. Твоё отсутствие заметили. Мне позвонили. Волновались, не сломалась ли твоя машина. Проявили заботу.

Он грозно сводит брови у переносицы. На высоком лбу появляются складки. Ему не нравится, что есть посторонний свидетель его безумства.

— Уходи. Это не твоё дело. Мы поговорим утром!

— Утром? — я делаю ещё шаг. Теперь между нами всего пара метров. — Какое мне дело до того, что ты сделаешь утром? Я приехала на свою дачу. И вижу, что из неё устроили притон. С участием моего мужа и… этой особы.

Катя резко встаёт. Халат сползает с покатого плеча.

— Особы? — визгливый голос режет слух. — Вы пожили в бархате, генеральша?! Пожили! Теперь моя очередь. Антон устал от вашей вечной правильности! Ему нужна настоящая женщина, а не бухгалтер в юбке!

Я медленно поворачиваю к ней голову. Смотрю с презрением, не скрывая отвращения.

— Настоящая женщина не пьёт вино из чужих бокалов в чужом халате. Настоящая женщина не сидит на диване жены любовника. Ты не женщина, а дешёвая «простигосподи». И это бросается в глаза за версту.

Катя краснеет до корней волос, её губы дрожат от ярости. Она с обидой глядит на Антона, ища защиты.

Но он смотрит только на меня. В тёмных глазах появляется что-то новое. Не уважение. Нет. Скорее, переоценка. Он думал, я разревусь в истерике, стану кричать, а яс холодным презрением унижаю его любовницу.

— Хватит, — говорит он тихо, но так, что слово падает гирей. — Заткнись и выйди отсюда. Сейчас же!

— Или что, Антон? — спрашиваю, и впервые за этот вечер мой голос даёт слабину, в нём звучит хрипотца. — Или ты вышвырнешь меня из гарнизона? Запретишь видеться с Артёмом? Отберёшь ключи от обустроенного мною дома?

Он подходит ко мне. Близко. Так близко, что чувствую запах коньяка и его одеколона. Глаза — ледяные, бездонные ямы.

— Да, — говорит он просто. — Именно так! Если ты не в состоянии вести себя как подобает жене генерала. Если не понимаешь, что некоторые вещи просто надо терпеть. Ради статуса. Ради сына. Ты думаешь, тебя кто-то будет жалеть, если я от тебя уйду? Ты останешься ни с чем. Без дома, без работы, без сына! Я всё решу в свою пользу. Всегда решал…— Он кривит губы, цедя мне в лицо приговор: — Терпи. Это не просьба. Это приказ!

Он не кричит, а говорит абсолютно спокойно, с убийственной уверенностью. И это хуже любой истерики. Он не сомневается ни на секунду, что имеет право на всё, что угодно. На неё. На унижение меня. На шантаж нашим ребёнком.