Галина Колоскова – После развода. Не зови, не вернусь (страница 2)
— Пропусти, — говорит он молодому. И смотрит на меня с сочувствием. Ненавижу сочувствие. Он всё знает. Весь офис, наверное, уже знает.
Я киваю ему, пытаясь улыбнуться. Получается оскал.
Еду на лифте. Сердце бьётся в висках. Вот-вот выпрыгнет.
Двери в его приёмную закрыты. Но они стеклянные. Я останавливаюсь перед ними, как вкопанная.
Он за своим столом. Не один. Рядом, полусидя на столе, в позе полной непринуждённости — она. Платье-футляр, идеальные каблуки, волосы, уложенные в капризные, слегка небрежные волны. Молодая. Очень. Она смеётся, запрокинув голову, и он смотрит на неё с живой, не наигранной улыбкой, которую я успела забыть.
Я не бросаюсь внутрь. Не стучу. Не кричу. Я стою и наблюдаю за кадром из чужой, успешной жизни. Жизни, где нет места сломанной, бесплодной женщине с пустыми глазами.
Разворачиваюсь и ухожу. Чувствую его сочувствующий взгляд у себя на спине. Стыд снова накатывает, но теперь он смешан с этим новым, холодным комком ярости. Я еду обратно в свою пустую квартиру-саркофаг, и во мне зреет решение. Дикое, парадоксальное, отчаянное.
Ночь. Я не сплю. Сижу в темноте перед ноутбуком, и экран — единственный источник света, мертвенно-белый. В Гугле мигает курсор в строке поиска.
Социальные сети показывают мне бесконечный поток счастливых лиц, ёлок, шампанского. Я листаю, чувствуя себя призраком, наблюдающим за пиром живых.
И вдруг — яркий, кричащий баннер. Сверкающие снежные склоны, смеющиеся люди в дорогих комбинезонах, огни, похожие на рассыпанные драгоценности. «Красная Поляна. Поднимитесь над проблемами! Встретьте Новый год на вершине мира!»
Я смотрю на баннер. Потом медленно поднимаю глаза. В тёмном окне моё отражение: бледное, измождённое лицо с огромными глазами.
И я начинаю смеяться. Тихим, горьким, истерическим смехом, переходящим в рыдания. Потом стихаю.
— Да! — говорю вслух темноте, своему отражению, этому баннеру. — Поднимусь! Прямо к чёрту на рога! Если уж падать в пропасть, то только с самой высокой горы.
Пальцы бегут по клавиатуре. Бронь отеля. Самый дорогой, самый пафосный. «Альпийская легенда». Номер с видом на склоны. Вылет завтра утром. Одно место. В один конец.
Я нажимаю «оплатить». Сердце бьётся не от страха, а от странного, щекочущего нервы ожидания. Я сбегаю. Не в никуда. А наверх! Туда, где воздух разрежен, где всё чужое, где можно затеряться в толпе весёлых, беззаботных людей. И, может быть, наконец, перестать быть «женой Игоря Сергеевича». Или сломать там шею. Тоже вариант. Или… этот побег вверх окажется падением в какую-то совершенно иную, непредсказуемую бездну?
Глава 2
Тридцатое декабря. Самолёт, а потом вертолёт. Раз уж сбегать, то до конца, с шиком. «Альпийская легенда»… Звучит как обещание.
На деле — стекло, хром и светодиоды. Много светодиодов. Они горят так ярко, что за ними не видно звёзд. Отражаются в полированном граните, в тонированных стёклах лимузинов, в глазах администраторов — улыбки широкие, профессиональные, пустые.
Мой номер — пентхаус на склоне. Панорамные окна открывают вид на горы. Они ослепительно белые, будто ненастоящие. Всё безупречно: дизайнерская мебель, камин с голограммным огнём, золотые смесители. Золотая клетка… Только решётки невидимые.
Стою посреди холодной роскоши в норковом пальто. Оно кажется нелепым, тяжёлым артефактом из прошлой жизни. Снимаю его. Под ним — чёрное платье того же дизайнера, что и наряд, надетый в «Панораму». Выбрано в гардеробной на автомате. Застряла в том моменте, как муха в янтаре.
Снизу доносится гул. Смех, музыка, визг. Выхожу на балкон. Внизу кипит жизнь: яркие, как конфетные обёртки, пуховики. Молодёжь с розовыми щеками, с пластиковыми стаканчиками. Они падают в снег, обнимаются, кричат. Живут. А я — наблюдатель. Призрак в норковом пальто.
Чувство фальши нарастает. Этот курорт — такая же глянцевая открытка, как моя жизнь. Только пахнет здесь хвоей, глинтвейном и дорогим парфюмом. От этого становится тошно.
Вечер. Темнеет. Огней ещё больше. Они мигают, обещают чудо. Я сижу на краю огромной кровати. Понимаю: если не выйду, сойду с ума. В голове стучит идиотская мысль: «Раз опустилась на дно, надо встать на лыжи. Буквально. Подняться на вершину. Хоть какую-то».
Это не решение. Это капитуляция под видом активности. Чистое отчаяние, но оставаться в отеле нет сил. Спускаюсь в прокат. Консультант, мальчик с идеальной улыбкой, смотрит на мои сапоги на каблуке.
— Может, начнём с «зелёных» трасс и инструктора?
Отказываюсь. Гордость? Глупость? Не знаю. Говорю, что хочу подняться и посмотреть. Он пожимает плечами, выдаёт ски-пасс и напоминает про страховку.
Одежда? Ах, да… У меня нет одежды. Покупаю первое, что вижу в бутике: ярко-розовый комбинезон, кричащий о моей неопытности за километр, и белые, непрактичные ботинки. Я похожа на гламурную гусеницу, вылезшую не в ту среду.
Подъёмник выносит меня на небольшую, как мне кажется, горку. Вид захватывает. Долина в огнях, тёмно-синее небо. И тишина. Наконец-то тишина… Вдыхаю кислород полной грудью. Может, здесь, наверху, всё иначе?
Потом смотрю вниз. Крутизна, которая с земли казалась пологой, теперь выглядит вертикальной стеной. Сердце уходит в пятки. Но отступать поздно. Сзади подъезжают другие. Нужно оттолкнуться.
Первый же метр доказывает: гравитация — великая сила, а я — профан. Лыжи едут сами. Не туда. Пытаюсь сделать то, что видела в кино — повернуть носки. Лыжи скрещиваются. Издаю звук — нечто среднее между писком и стоном — и лечу вперёд, в, на первый взгляд, пушистый, а оказывается холодный и очень твёрдый снег!
Боль пронзает запястье. Острая, белая молния! Вот она, расплата за глупость. Лежу, раскинувшись розовой звездой, смотрю в небо. Рядом со мной замедляются двое мужчин в крутых масках.
— О-па!.. — глумится один. — Паркет упал.
— Не паркет, целый ламинат, — фыркает второй. — Эй, мадам, вам нужен инструктор по падениям или уже поздно?
Не дожидаясь ответа уносятся дальше. Оставляют меня гореть от стыда. Слёзы застилают глаза. «Мадам». Неужели так плохо выгляжу? Хотя, что обижаться? Да. Бесполезная, сломанная мадам.
Оглядываюсь по сторонам. Лыжники пролетают мимо, но помощи нет. Принца на белом коне ждать не стоит. Но кто-то же должен спасти и «Мадам»? Слышу мерный гул. Ко мне подъезжает снегоход. За рулём — мужчина, похожий на доброго медведя. Борода в инее, карие глаза под мохнатыми бровями.
— Ну что, красавица… — говорит он безо всякой насмешки, — поехали. Руку сломала?
Принцы бывают разными…
— Не знаю, — выдавливаю из себя, сквозь смех со слезами.
— Сейчас узнаем.
Он ловко поднимает меня, усаживает в волокуши. Удобно устраивает руку.
Трогается. И начинает негромко напевать под нос.
«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»
Это так нелепо, так выбивается из гламурного ада, что у меня перехватывает дыхание. Смотрю на широкую мужскую спину, на снежную пыль, и слушаю детский мотив. Смех, истерический, пузырится в горле. Давлю его. И плачу. Тихо, чтобы он не слышал.
Поющий «Медведь» привозит меня к неприметному домику с красным крестом. Выгружает, как мешок, но аккуратно.
— Данила там, разберётся. Не переживай, у него руки золотые. И голова. Не смотри, что здесь принимает. Он профи. Поправляйся, красавица!
И укатывает. Оставляет меня одну перед крыльцом в следующее унижение. Нужно зайти. Показать боль своего ущемлённого достоинства ещё кому-то.
Душу сжимает предчувствие, что стою на пороге чего-то важного. Собираю волю в кулак. Иду на встречу с профи-Данилой. Толкаю дверь и делаю шаг вперёд…
Глава 3
Внутри пахнет антисептиком, травами и… чем-то молочным, домашним. Не больничным. За столом сидит мужчина, лет сорока пяти, не больше, склонившись над книгой. Не в белом халате, а в тёмно-синем свитере. Лицо не поражает красотой — обычное, с усталыми глазами и бородой, в которой застряли серебристые нити преждевременной седины. Он поднимает взгляд. И всё. Ни удивления, ни раздражения, ни подобострастия, как у персонала отеля. Спокойное, изучающее внимание. Сосредоточенный взгляд видит сразу всё — розовый комбинезон, слёзы, боль.
— Здравствуйте, — сиплю от холода и сдерживаемых слёз. — Я… упала.
Он молча встаёт, подходит.
— Садитесь. Показывайте, что тут у вас.
— Вывих, — констатирует он. — Не сильный. Будет больно, но быстро. Сядьте, пожалуйста.
Он указывает мне на табурет возле стола. Я покорно сажусь, стиснув зубы. Годы уколов, процедур, операций научили меня терпению. Зажмуриваюсь. Жду боли.
— Раз, — говорит тихо. Слышу мягкий щелчок. Боль отступает, сменяется терпимой ломотой. Я открываю глаза от удивления.
Он уже достаёт эластичный бинт и начинает бинтовать, фиксируя сустав.
— Вот, — объявляет он, закрепляя конец бинта. — Три дня не напрягать, держать в тепле. Всё срастётся. Обезболивающее нужно?
Я качаю головой. Молчу. Что говорить? Спасибо? За что? За то, что он зафиксировал физическое последствие моего душевного падения? Стыдно до тошноты. Я — женщина за сорок, Приехавшая покорять вершины и сломала руку в первой же попытке «встать на ноги». Теперь сижу в медпункте, пахнущем сыром.
Он не отпускает мою руку. Держит. Я поднимаю глаза, готовая услышать что-то вроде: «Дамы вашего возраста должны быть осторожнее» или «Лыжи — не ваше».