Галина Колоскова – После развода. Не зови, не вернусь (страница 1)

Галина Колоскова

После развода. Не зови, не вернусь

Пролог

Двадцать пятого декабря я сижу у панорамного окна и смотрю, как Екатеринбург рассыпается на миллионы новогодних огней. Думаю о Мальдивах. Вернее, о двух бумажках в сумочке. Мой отчаянный сюрприз. Последняя попытка вдохнуть жизнь в то, что тихо задыхается. Мы с Игорем словно два узника в идеальной квартире, где медленно, но верно отключают кислород. Я купила нам билеты к океану. Окунуться в солёную тёплую воду и тишину. Хотя бы на неделю перестать быть пациенткой и стать просто женщиной. Хочу вспомнить, как звучит его смех, когда он не думает о графиках.

Поправляю чёрное платье — строгое, от того дизайнера, которого он одобряет. Я сверкаю. Серьги в три карата, колье, браслет. Весь якутский лёд на мне. Я — живая витрина сети «Алмазный Свет Игоря Соколова».Безупречный экспонат, выставленный на обозрение. Его главный аксессуар. Или уже «бывший»?

Он входит. Вижу его отражение в стекле. Идеальный костюм, идеальная осанка, полное отсутствие эмоций на лице. Под мышкой — папка. Чёрная. Сердце ёкает: «Подарок? Может, всё ещё можно исправить?» Господи, какая же я дура. Напридумывала себе проблем.

— Лариса, — кивает он, садится. Не целует в щеку. Не касается руки. Взгляд скользит по мне, как по экспонату на оценке. — Выглядишь прекрасно.

— Спасибо, — лепечу, стараясь быть идеальной. Получается фальшиво и тонко. — Здесь так красиво… Помнишь, мы…

— Помню, — отрезает он, открывая меню. — Я уже заказал ужин. Надеюсь, желудок в порядке? В последний раз жаловалась.

— В порядке, — щеки под тональным кремом начинают гореть. Жаловалась. Да, после четвёртого провального ЭКО, когда моё тело отказалось быть телом и превратилось в лабораторию по неудачным экспериментам.

Ужин приносят. Он говорит о делах, о новых точках, о кризисе. Я киваю, ловлю себя на том, что режу стейк на идеально ровные кубики, как он любит. А в голове стучит: «Мальдивы… Скажи про Мальдивы… Сейчас…»

Не могу раскрыть рот. Сердце сжимает предчувствие. Все чувства обострены до упора. Он откладывает нож и вилку. Аккуратно. Чётко. Звук металла по фарфору — выстрел. Берёт папку.

— Лариса, нужно поговорить. Начистоту. Обсудить ситуацию. Как партнёрам.

Партнёрам. Меня бросает в жар.

— Я проанализировал нашу ситуацию, — голос ровный, монотонный, как на отчёте перед акционерами. — Наш брак… это был амбициозный проект. Но проект, увы, убыточный.

Где-то внутри звонко щелкает. Будто ломается тонкая ледяная игла.

— Ты перестала быть активом, — продолжает он, глядя не на меня, а куда-то в пространство за моим плечом. — Годы процедур, депрессий, этой твоей… апатии. Они съели твой лоск. Мне нужна компания, которая всегда на пике. И жена — часть бренда. Ты же понимаешь.

— Понимаю, — выдыхаю почти беззвучно, просто шевелятся губы.

— Я встретил женщину, — сообщает он, и в его глазах промелькивает что-то, отчего мне становится физически плохо. Не страсть. Нет. Удовлетворение. Как от удачной сделки. — Она молода. Элегантна. У неё… здоровая, ясная энергия. Она готова дать мне наследника. И не будет вечным пациентом клиник.

Обузой.

Воздух в ресторане густеет, как сироп. Дышать нечем. Я задыхаюсь.

Он вынимает из папки конверт. Кладёт его рядом с моим бокалом, на белоснежную скатерть. Точным, выверенным движением.

— Здесь документы на квартиру. Она твоя. Открыт счёт — сумма позволит не думать о будущем. И пакет акций сети. Чисто. Честно. Без скандалов. Чтобы ты ни в чём не нуждалась.

Смотрю на конверт. На руку, лежащую сверху — холёную, с дорогими часами. Этой рукой он когда-то обнимал меня. Теперь выдаёт ею мне отступные.

Всё. Кончено. Не с криком, не с битьём посуды. С холодным, расчётливым отчётом о моей несостоятельности. Как женщины. Как человека. Как бракованного актива.

Глаза сами находят моё отражение в боковине хромированной ложки. Оно уродливое, вытянутое. Рот — чёрной дырой. Глаза — пустыми впадинами. Вот она, я. Что осталось. Не жена. Не мечта. Товар, который списывают с баланса.

Я не плачу, хотя душа безмолвно кричит, разрываемая в куски реальностью. Слёзы испарились где-то внутри, выжженные ледяным азотом его слов. Весь мой мир не рухнул. Он тихо испарился. Оставил вакуум, звон в ушах и это кривое отражение в ложке.

В этот момент официант ставит передо мной десерт.

— Ваше шоколадное фондю с золотом! — радостно объявляет он.

Маленькая чаша с растопленным шоколадом стоит на плоской тарелке в окружении кусочков бисквита, фруктов. И сверху — тончайшие, дрожащие листочки съедобного сусального золота. Они блестят. Как моя прошлая жизнь.

Игорь встаёт.

— Мне пора. Прости. И… с наступающим.

Он уходит. Не оглядывается. Я остаюсь одна. Со столиком. С недоеденными стейками. С конвертом. И с этим идиотским золотым фондю.

Беру вилку, тыкаю в бисквит, обмакиваю кусочек в шоколад и следом в золото. Несу ко рту. Золото прилипает к губам, к небу. Безвкусное. Холодное. Спасает шоколад. Приходится проглотить и бисквит.

В голову приходит ясная, острая мысль: «Всё, что от меня осталось — это напыление. Один неловкий вздох — и его нет».

Кладу вилку. Золото на губах кажется позорным клеймом. Смотрю на огни города, на эту праздничную, чужую сказку за стеклом.

И впервые за много лет чувствую не боль. А дикую, немую ярость. Она рвётся наружу, сметая лёд.

Нет.

Не стереть.

Не позволю.

Я с силой отодвигаю стул. Звенит посуда. На меня смотрят. Мне всё равно.

Я не знаю, куда иду. Не знаю, что будет завтра.

Но я знаю одно — здесь, в этом золотом гробу, я больше не останусь.

Глава 1

Дом молчит. Не просто тишина — а густая, ватная, глухая тишина, которая давит на виски и заставляет сердце биться оглушительно громко, словно оно пытается заполнить собой всю эту пустоту. Я захлопнула за собой дверь, и теперь стою посреди нашей — моей? — гостиной, на паркете цвета мокрого песка и не знаю, что делать.

Я ещё в пальто. В том самом, кашемировом, цвета шампанского, которое он выбрал. «В тебе есть внутренний свет, Лариса, его нужно обрамлять тёплыми тонами». Внутренний свет. Смешно! Сейчас во мне — чёрная дыра, поглощающая саму себя.

Конверт жжёт карман. Я медленно, будто собираясь разминировать бомбу, вынимаю его. Сажусь на холодную кожу дивана модели «Баккара», его Игорь привёз из Милана. Раньше мне нравилось прижиматься к этой прохладной глади щекой. Сейчас она кажется ледяным саркофагом.

Внутри — документы на квартиру. Выписка со счёта. Цифры. Очень круглые, очень красивые цифры. Он оценил меня. До копейки. Посчитал квадратные сантиметры, прибавил нули, вычел моральный износ. И самый чудовищный документ — акт передачи пакета акций! Даже здесь, в этом аду, он мыслит, как стратег: чтобы я не претендовала на управление, но имела доход. Чтобы не мешала. Чтобы исчезла красиво и тихо. «Отступные». Слово-пощёчина. Меня не бросили. Со мной рассчитались!

Стыд.

Он поднимается из глубины живота, жгучей, кислой волной, обжигает горло. Это не боль от потери любви. Любовь, кажется, испарилась годами раньше, капля за каплей, в белых стерильных кабинетах, в бесконечных циклах надежды и отчаяния. Это другое. Это унизительный, сковывающий стыд за то, что тебя признали браком. Неудачным проектом. Негодным товаром, выставленным на списание!

Я беру телефон. Пальцы дрожат, скользят по стеклу. Набираю его номер. Тот, что был на быстром наборе под сердечком.

Он берёт трубку после второго гудка. Фон — приглушенные голоса, джаз, смех. Он в другом ресторане. Или уже в баре.

— Лариса? — Голос ровный, безразличный. Ни тени напряжения.

— Игорь… — мой собственный голос звучит чужим, сдавленным. — А дети? Наши… наши попытки? Это же было… наше общее дело. Наша мечта. Мы же хотели…

Глупо. Я знаю, что это глупо. Но мозг, отказывающийся верить, хватается за это, как за последнюю соломинку. После третьей неудачи он вытирал мои слёзы, держал за руку. Говорил «ничего, попробуем ещё».

На другом конце связи — вздох. Усталый, раздражённый.

— Лара, будь взрослой. Хватит. Это был провальный этап. Эмоционально и финансово затратный. Я провёл аудит. Пора закрывать этот проект и двигаться дальше. У нас всё хорошо. Ты обеспечена.

«У нас всё хорошо». От этой фразы меня буквально выворачивает.

— Ты обещал… — шепчу я уже в пустоту, потому что понимаю — он не слушает.

— Я выполнил все свои обязательства. Больше, чем должен был. Спокойной ночи.

Щелчок. Тишина.

И вот тогда поднимается ярость. Тихая, ледяная. Она не рвётся наружу криком. Она кристаллизуется где-то в груди, твёрдым, тяжёлым комом. Нет! Так не годится! Нельзя просто раствориться в этой позорной тишине.

Я не помню, как сажусь в машину. Как проношусь по знакомым, подсвеченным гирляндами улицам. Я вижу только цель — его офис, стеклянная башня в бизнес-квартале, где на двадцатом этаже горит свет.

Вхожу в вестибюль. Ёлка под потолок, сияющая игрушками. Запах кофе и дорогого парфюма. Охранник — новый — делает шаг ко мне.

— Лариса Соколова?

Из-за колонны выходит Василий. Старый охранник. Вид у него… виноватый.