Галина Калинкина – Верхние и нижние (страница 5)
3. Переезд
Новый дом на Лаврентьевской Максиму Андреевичу Грибову пришлось строить в спешном порядке. И в каменном особняке с колоннами на углу Введенской места хватало. Так и мыслил прежде: в Большом доме станет доживать свой срок с дочкой-последышем и семьёй сына – старшие-то дочери отделены и давно в своих малых гнёздах. Свадьбу сыну сыграли широкую – не на всю, но на пол-Москвы. Невестка Евлампия – из своих, из знаменитого старообрядческого рода Рябиновых, купцов состоятельных, почётных граждан города. Из своих, к тому же в разуме не откажешь и красоте, а поди ж ты – породнились, да не сошлись.
С первых дней перехода в мужнину семью Лампа стала заводить собственные порядки. И ладно бы новые приказы кухарке да блюда мясные в мясопуст. И ладно бы новые приказы управляющему да переклейка обоев и афиш домашних спектаклей в пост, когда утихомириться, умериться и молитвы усилить надо. И ладно бы свои комнаты обновляет ярким колером да вдруг оранжерею заказала из заморских деревьев вдоль парадной мраморной лестницы: дома словно в джунглях живёшь. И смех её заливистый – напоказ, и платья полупрозрачные – всё как-то уладить можно. И англоманство её перетерпеть. Но в доме замельтешили чужие люди: ежедневно кто-то с визитом налаживается, да с продолжительным.
То из Петербурга прибыл знаменитый «лунный» поэт и завывает с фонтана в саду пустобрёшки, называя их сонеты. То художник развешивает в гостевой зале мазню, про какую говорят «беспредметная живопись», «цветографика», «исчезающий фон» – а там на самом деле просто зелёным по белому полоса проведена, выходящая за рамки полотна, на что намеки – ум сломаешь. То объявились музыканты, квартет из трёх скрипок и фагота, пиликает весь световой день и ночью те же трели. Фойе ей расписывает приглашённый чухонец, какого весь «вертеп» Лампы кличет Бармалеем. Может, из-за внешности, хотя с них станется, и без причины человека обзовут. Один ходит с подведёнными глазами, другой трубку курит и пыхтит, как четырёхпалубник на Оке, третий, в монокле и котелке, напускает символического туману и предлагает служить литургию на птичнике. Хуже того, собираются в будуаре у Лампы на спиритические сеансы. Разговоры ведут о шамбале, индо-русском магните, о мистике. И вот такая чехарда из пиитов, суфражисток, теософов, медиумов и прочих спиритусов лишь нарастала. Чертовщина в чистом доме – это как вынести?!
Причём какофония беспрерывна: то перестройка и ремонт, то колоратура, то охота в английском стиле, то карнавал, то костюмированный бал. Всех приезжих Лампа заселяет во флигель, а кого-то даже в гостевое крыло. Чужие в доме – мука для старообрядца. Илюшу закружила: не вникает тот в дела фабрики. Старый хозяин молодому свободу дал – на, управляй, а молодой сперва бойко взялся, а после женитьбы манкировать начал, предпочитая фабричной рутине семейный отдых на Лазурном Берегу. Но отец сам желал скорее сына женить, потому как одно время задурил сыночек, повадился к Иде. Его у Иды застал доктор Спасов, лечивший одну из тамошних девушек. Вот и пришлось срочно искать хорошую партию наследнику. Сосватали быстро, молодые шапочно знакомы оказались. Ну а тут два достойных семейства сговорились, поручкались и отыграли свадебку с венчанием.
От катавасии, разрушившей грибовский устоявшийся распорядок, Максим Андреич и решил съехать, перебравшись вниз с пригорка. Не наверху остаться, не сыну землю отчуждить, а самому спуститься с холма. Мысль отселяться пришла в короткий день молодой зимы: вот так, крадучись в собственном доме, да проживёшь свой век? Уже на следующее утро в ресторане «Прага», за несколько лет до того отреставрированном этим модным московским архитектором, по-деловому обстоятельно обсуждали с Львом Кекушевым проект нового дома. Выбор пал на деревянное строение: иные варианты Грибов отверг – каменное здание быстро не возведёшь. А двухэтажный деревянный обещал архитектор выстроить меньше чем за год при условии, что все согласования на постройку утрясёт сам заказчик. И что там тех согласований, земля-то своя, прежде свёкру Грибова принадлежавшая и взятая за Агнией-старшей по приданому. Разгороди сад и на спуске к Хапиловке, втекающей в Яузу, возводи новостройку. Архитектурный проект в Городской управе утвердили в три недели – невиданные сроки. В одном месте участок просилось спрямить. Грибов давно хотел выкупить узкий длинный мыс чужого землевладения – пустыря вдоль ручья. И выкупил. Недёшево, но без промедлений, и берег у Хапиловки в месте, примыкающем к ограде грибовского сада, где узенькая река почти уж в ручей истончилась, стал собственностью суконщика. Вот за ту спешность договора на честном слове – честь выше прибыли, за оформление бумаг постфактум – и был Грибов обязан соседу Протасу Иванычу Жёлудю. Да не знал, что задолжал так надолго и так неотвязчиво. Бумаги выправили, расчёт произвели, а с лица соседа всё не сходило выражение: облагодетельствовал суконщиков.
Архитектор предложил сперва проект коттеджа в американском стиле. Побывав же на месте, сам отверг и загорелся новой идеей: строить на сохранившемся каменном остове на спуске к ручью, в глуши сада. Горение архитектора передалось и заказчику; план единогласно утвердили: быть полукруглому деревянному дому, внешне напоминающему храмовое здание. Не в том дело, что Грибов возгордился и в церкви жить удумал. А в том, что старинные карты, какие удалось раздобыть, и остов в саду прежде будоражили воображение догадками о древнем сооружении на том месте. Не церковь ли тут стояла в прошлом? А может, в пользу круглой постройки взял архитектор довод о вечности и непроницаемости круга. И птица гнездо круглым вьёт, и башни древние сторожевые круглыми ставили.
По внешнему устройству идея архитектора хороша: три крыльца в дом, одно на фасадной стороне – парадное с двумя сходами: в сад и к уличным воротам; второе и третье крылечки по боковым сторонам тыла: со входами в привратницкую и в людские со двора, от конюшни и оранжерей. Открытая терраса опоясывает дом, и по ней можно почти весь первый этаж обойти по кругу. Лев Николаевич представил план, по какому под домом заложат глубокие подвалы для кладовых, под кухню и угольное хранилище, а внутри, на первом этаже, с парадного крыльца можно будет попасть в переднюю с выходом сразу в три стороны: в приёмную, кабинет хозяина и гостиную залу. Хозяйская половина отделена от людских площадкой малой лестницы, ведущей на второй этаж в комнаты свояченицы и дальше – в девичью под чердаком. Свояченица хоть и фыркала недовольно на малость отведённой ей площади, да усугублять недовольство не стала: как-никак, две жилые комнаты, собственная ванная и гардеробная к тому.
Главное украшение дома – зал с камином, расцвеченным майоликой, с резными встроенными буфетами, и парадная двухмаршевая лестница с забежными ступенями, а после поворота с площадки каждая ступень под шаг – для удобного подъёма. На переходе лестницы под потолком – фриз расписанный, точь-в-точь берег яузский напротив, и над площадкой на мощной цепи – люстра с открытыми плафонами по кругу. Всё продумано и облюбовано. В убранстве дома много стекла, узорчатых витражей, резного ореха и морёного дуба светлых тонов. Дом вышел лёгок, воздушен, изящен – словно просторная дача в черте города. Архитекторский принцип в действии: преобразование изысканного в полезное. И притом в доме устроены новинки технического прогресса, добравшегося из западной столицы до кондовой, запаздывающей Москвы: фильтрация воздуха на водорослях в приточной и вытяжной вентиляции, продувочные окошки с латунными решётками в полах комнат, водопровод и паровое отопление, так ловко задуманное, что и три камина с изразцами – в зале, в кабинетах хозяина и хозяйки – оказались больше украшением, баловством, а не обязательным устройством обогрева. Крышу устроили из меди с дальним прицелом. Медь на солнце нагревается и снег на себе плавит, давая ему плаксиво стекать в капельник по изломанным, изогнутым бокам медного листа. Окна громадные, от потолка до полу, рамы двойные с расстоянием в полуаршин на запорах из латунных штырей. По старинке проложили между брёвен пух и обрезки ткацкого производства, остальное – в новинку. Даже трубы отопления внутри спрятаны – ни одной, по комнатам походи, не отыщешь. Здание вышло тёплым, без щелей, безукоризненным и современным настолько, что получило одобрение не следившей за стройкой, но поражённой увиденным невестки. Но не отдавать же ей и второй грибовский дом?!
Грибов с архитектором поспорили лишь однажды. Из-за обустройства отопления. Максим Андреич настаивал на печном. Аммосовки ставить не хотелось – больно гудят. Отвергли и утермарковские печи – греют слабо. Тогда и вышла идея у Льва Николаича с паровым отоплением на водяных котлах. Подвальная печь топится угольными брикетами, она же десять котлов заводит в работу. Нагретый пар поступает по трубам в помещения двух этажей и цоколя. За котлами приставлен смотреть Влас Асинкин – паровое отопление безопасное, да всё же осторожную руку и Бог поощрит. Три помещения истопника: печное, жилое и котельная отгорожены от иных камор дома громоздкой металлической дверью на заклёпках с ручкой-винтом, как на военном крейсере. Поддерживать температуру и следить за исправной работой десяти котлов – десяти чугунных машин-великанов – допущен знающий, надёжный мастеровой, к которому в доме особое отношение: и в силу серьёзности его работы, и в силу самоволия его. Упрямство Власа выдают и узкий лоб под скошенной чёлкою, и аккуратные усики, и медлительная походка вразвалочку, будто у не признающего земли матроса. Влас знает себе цену, всем удался: и ликом, и фигурой, и умениями. Котельная такому ферзю не под стать, но на фабрику вернуться – не резон. Не забылась давняя история, из какой выручил его сам Грибов.