Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 85)

– Да что же не сказать-то? Разве он не рад будет?

– Ой, где ж вас, благуш, родять? Придёшь завтра-то?

– Приду.

– К вечерни?

– К вечерне.

– Ну, ступай.

Подопригора послушно отворил створку двери, шагнул на крыльцо. Липа за башлык потянула обратно. Вернулся.

– Что ты?

– Да запутался плат твой, вот поправила.

Сказала и поцеловала в щёку, на цыпочки привстав. А потом, не дав опомниться, подтолкнула легонько с порожка, да дверь захлопнула, закинув щеколду. Сама же зарделась и сердце пыталась в ладони поймать, как птенца-перводневка, из гнезда выпавшего. Шаг удаляющийся отследила, оправила платье, косы и степенно пошла в комнаты.

Из-за занавесок трехстворчатого окна зала цепким взглядом проводили юношу в башлыке, пока тот не скрылся за воротами в проулке.

Солнце оседало. Капель истончилась.

На город накатывали ранние сумерки. Подступило время гостям собираться.

Протоирей Перминов и диакон Буфетов к владению Лантратовых подъехали на кошеве. Полозья саней уминали рыхлый снег в плотную накатанную массу. Пристяжной скользил по накату и, казалось, прихрамывал то на одну, то на другую ногу, отчего кошева шла рывками, а возчик матюгался: «Твою ж, Иросалим! Почечуй тя задери». Если подступающая весна будет спорой, нынешние снега сойдут догола в несколько дней, смывая дружными ручьями всю горечь голодной и студёной зимы. Зиму пережили. Беды бы пережить.

Дорога всегда пауза между тем, что было и будет. Иерей и протодиакон возвращались в раздумьях. Молча смотрели по сторонам, на тот бедлам, что подступающая весна и бесхозяйственность натворили вокруг. Потом одновременно заговорили. Делились впечатлениями о беседе с архиреями Илларионом и Мелетием, требовалось обмозговать сказанное. Думали и прежде о страшном, как не думать. Но что страшное так близко и так страшно, не предугадали. Как совмещать законоуложения светские и церковные, ежели светские идут от власти антихристовой и сатанинской. Не обошли размышлением и патриарха нововерского – Тихона, его переход от благословления перемен к прозрению, его анафемы Совету Народных Комиссаров, осуждение казни царя с отроками. Смело, борзо на власть красную прёт. Новомученик, статься, у никониан будет. А сторонникам крепкой веры и того хуже. Тут от всякой власти ненависть вековая. Тут поблажек не жди. Благословен Господь Бог, от века до века. И скажет весь народ: «Да, будет! Да будет!». Да когда же, Господи, весь народ едино скажет? Когда ли бывало такое? Когда ли будет?

Проезжая перекрёсток перед базарной площадью, иерей вспомнил про хозяина лито-типографии, спросил, отчего давно того не видно в храме. Протодиакон отвечал, что ждал такого вопроса и уходил от него: Вашутин подался в единоверцы, никак, пути ищет дело своё спасти. Иерей закручинился: перебрался, значит, Вашутин на Хапиловку, теперь Преображенскую свечу зажигает. Перескочил, стало быть, из непоминающих в поминающие: за власть нынешнюю молится. Принимает, значится, душа его молитвы за безбожников. Только не понять, как они там на Преображенке в монастырском храме через стеночку псалмы поют, по очереди ли? Сперва единоверцы, после обновленцы? Винегрет. Ну уж, коли такие верные люди отходят и заместо души дело спасают, не выстоять против красной чумы староверам.

Возле ворот Лантратовского дома отпустили кошеву. Едва возчик развернулся в конце проулка и вновь проехался мимо дома с приметными чугунными воротами, подвязанными обрывком каната, как за двумя седаками затворилась дверь на крыльце.

Лавр поджидал. Гостям не пришлось звонить или топтаться под порогом. По лицу встречавшего читались события. Иерей, переступая запнулся за высокий порожек и тут же в грудь получил такой мощный толчок воздушный…шухх, будто в доме сквозняк летний, предгрозовой. Сердце затрепыхалось: с Толиком что?

– Мир дому сему.

– С миром принимаем. Проходите.

– Нету времени вовсе. В храм торопимся. Где пострелёнок мой? Всё ли благо?

– В подпол нырял. Арсеньку-нечистика пугать.

– Кто ж кого победил?

– Анатолий в победителях.

– Не договариваешь чего?

– Роман Антонович, зайти бы хоть на минуту. Человек там один… Вас дожидается.

8

«Общество справедливости». Восстание боксёров

Сиверсы остались в гостях на вторую ночь.

К десяти вечера, как и условились, в дом Лантратовых вернулся о.Антоний. Теперь вдвоём – Перминов и Сиверс – заперлись в кабинете. Остальные старались не приближаться к разговору, не входить даже в библиотеку. Постепенно все из зала перебрались на кухню. Вита с Толиком рисовала оленей и радовалась, что известие о нахождении отца мальчика перебило её новость, с какою побыть бы наедине, без лишних расспросов и любопытствующих глаз. Толик увлёкся раскраской кустистых рогов. М-me Сиверс, прежде так пытливо следившая за выражением лица Виты, подлавливающая scandale, теперь сидела с опрокинутым лицом за тем же столом, где рисовали, и задумчиво шелушила горох. Липа уверяла, что всякое канительное дело облегчает душевную натугу, будто множественному плоду или зерну ты раздаёшь свою мороку. М-me обречённо отвечала, что её рукам полезна мелкая работа, улучшающая моторику пальцев. Сама Липа сосредоточенно хлопотала, подсчитывая число едоков, никого не подпуская к плите и печке. Сегодня всё съехало, всё сдвинулось, не ладилось, не шло с первого раза, подгорало и пересаливалось. Лавр возился на студёной терраске, в свете окон кухни стругая полешки на щепу. Руки, с треснувшей кожей на мозолях, прятал, стыдясь и беспокоясь: девочки ещё шуму поднимут, лечить кинутся. Удивляли две странности вечера: долгое, без перебоев электричество, будто кто позабыл мучить людей мраком и, наоборот, тёмные окна флигеля, редкий день без собранья швецов. Но странности эти, музейные дрязги, саднящие ладони и всякую, возникающую по ходу дел, мысль вытесняли события, поражающие сознание. Ни с чем в сравнение не шли две сокрушительные вести: объявление из небытия отца Виты через его сослуживца – Сиверса и обретение Толиком родного отца в лице самого Бориса Сиверса. Через запотевшее кухонное стекло Лавр взглядывал на Виту, склонившуюся с карандашом над листом бумаги. И то полешко выскакивало у него из рук, то топорик срывался.

Зелёный кабинетный свет забирал в свой круг письменный стол под окном, плотно занавешенным двойными шторами, кресло возле стола, часть этажерки, валик кожаного дивана, торец книжного шкафа. В кресле, возложив руки на подлокотники, восседал мужчина постарше, в строгом гражданском костюме. Напротив него на витом торентовском стуле в напряжённой позе замер собеседник помоложе, его прямая спина согнулась, нарушив выправку. Разговор не складывался. Обмениваясь малозначащими фразами, каждый рассматривал другого, словно пытаясь понять, что она – Лилия – разъединяющая и скрепляющая их женщина, могла найти в сопернике. Да и можно ли им считать друг друга соперниками? Один встретил её в своё время. Не стал ей суженым, ушёл от отношений, но не избавил ни себя, ни девушку от чувств. Другой появился позже и знал о первом, о неизжитом к нему чувстве у взбалмошной, поражающей смелостью сумасбродки. Тогда как первый ничего не знал о втором, второй многое знал о первом. А встречу одного с другим соединила черта с событиями смерти и рождения в точках начала и конца. В начало черты легла смерть брата Лилии – инженера-путейца Виктора Верховского – сослуживца Бориса Сиверса. В конце черты – рождение младенца, новая жизнь, продолжение рода Верховских-Сиверсов. А где-то посередине залегла точка под именем Лиленька.

– Моего отца звали Анатолием. Я ведь Борис Анатольевич.

– Очень приятно. Не знал. Вообще о Вас не знал. Конечно, предполагал, раз есть мать, есть и отец.

– А в мальчиках и я ходил рыжеволосым. Со временем потемнел.

– Стараетесь меня убедить? Я верю Вам. Волос у Толика тоже темнеет, рыжим он не останется. Верующий ли Вы человек?

– На войне не бывает неверующих. Крестился перед первым боем в походной шатровой церкви. Но какое в том отношение к нашему разговору?

– Тут значения больше, чем в одном разговоре.

– Простите, почему Вы отвергли её? Лиленька, конечно, не лёгкий человек. Но она из редких женщин. Таких не отпускают.

– Да, в ней присутствовало некое декадентство. Но, по мне, эпатаж лишнее в женщине.

– И всё же?!

– Надо ли разъяснять? Я стоял перед более глубоким выбором.

– Так я и думал – Ваш сан. Она же считала иначе. Себя винила. Свою взбалмошность, несдержанность. Говорила, что затопила Вас чувствами. Когда мы встретились, я был женат. Но не смог пройти мимо.

– Как Вы потерялись?

– Всё играло против меня. И то, что не холост. И цель её приезда. И события в Ляояне. И особый женский характер, безусловно. Настолько непостоянный, нелогичный, что схожего не встречал. Моя супруга разумно отнеслась к давней истории. Мы не расстались. Тем более, что ревновать больше не к кому. По приезду я признался ей в произошедшем. Мы вместе стали искать моего сына.

– Меня интересует Ваше расставание с Лилией, а не с m-me Сиверс.

– Тем не менее, считаю необходимым уведомить Вас об отношении m-me Сиверс к факту существования ребёнка.

– Хотите забрать мальчика?

– Один раз я уже упустил его.

– В Москве вам оставаться небезопасно.

– До Благовещенья мы должны отбыть в Келломяки. Оттуда в Финляндию. У меня мало времени. Возможно, времени и вовсе нет. Даже всех здесь я подвергаю опасности.