Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 84)
– Что ты, ухорез, чипляешьси? Взрослый разговор идёт. Повинился бы лучше.
– А я и не виноват.
– А ты про апостольский праздник слыхал?
– Нет. А что за праздник такой?
– А это когда невиноватый у виноватого прощенья просит. Вот тогда все апостолы и радуются, праздник у них.
– Ну, прости.
Сиверс рассмеялся.
– Вот какое здешнее воспитание, Олимпиада Власовна. А знаете, мне у вас нравится, с вечера хотел сказать. Будто место такое, не тронутое, хранимое. Не пойму даже, как удаётся. Чем-то пахнет у вас тут…
– Луком! То у меня лук подгорел.
– Нет, счастьем у вас пахнет. Как-то доброжелательно и уютно. Вот так бы и жил тут, и жил. Очень дом ваш напомнил дом моих родителей. Так чем же помочь?
– Не требуется. Мы сами уж с Толиком. А вы в залу пожалуйте. Не люблю, когда под руку лезут.
– Борис, давайте, в библиотеке побудем. А сыграть потом с Витой можно в четыре руки. Не то разбудим forte милочку.
Сиверсы вышли.
Пока у Липы бульон кипел, капуста с луком шкварчали на противне, Толик играл у печки в свои игрушки. Ждал, когда Липа освободится, научит жаворонков печь, вот таких, как Лавр из дерева выстругал. Давно обещала.
– А скоро Лавр придёт?
– Скоро, скоро.
На кухню из зала донеслась музыка, негромко, накатом.
– Вита встала. Бери-ка свои хозяйство, в залу идем.
Вита с m-me Сиверс играли в четыре руки. Незнакомая тоскливая мелодия вызывала слезу. Борис не показывался, должно, зачитался. Лицо Виты отдавало бледностью, мукой бессонницы. Липа смотрела сбоку, профиль Виты сосредоточен на руках и клавишах, но брови сдвинуты и глаз туманен, будто совсем в иное погружён, не в игру. Толик расположился за столом. Вокруг вазы Галлэ с черной хризантемой расставил на бархате скатерти двух жаворонков, матрёшку и китайскую куколку с фарфоровым младенцем. Осипшего «Макария» за звуками рояля не расслышать. Зато бюргер красуется, озирает окрестности, выставив пузо; за окнами сыпет вредливый мартовский снег. Прошёл Сустреньев день, зима с весной повстречалися, но что от того людям, тепла-то не видать.
От крика мужчины всегда страшнее женского делается.
Женский крик привычен, ожидаем. Вскрик Бориса, перекрывший и бой часов, и фортепьянные звуки, трёх женщин поразил, напугал мальчика, все четверо обернулись и замерли. Замер рояль. Угасла последняя «до». Мужчина в дверном проёме выронил книгу из рук и схватил с бордовой скатерти китайскую куколку, как любимую игрушку.
– Лилия!
На дверной звонок с крыльца бросилась отворять Липа, за ней припустился Толик. Вита встрепенулась, но осталась в зале с Сиверсами. Борис, напротив, напрягся, вслушиваясь, прошёлся до окна и через щель в гардинах наблюдал за двором и крылечком. С крыльца на веранду дома вошёл юноша в бушлате и бекеше.
Двор снова опустел.
День со второй половины распогодился. Солнце в тот час не думало заходить, щедро лучило в сосульки, отсвечивая и вызывая спорую капель. Снегопад сошёл. Появилось ощущение перехода: на зрелую весну тянет. Неужто вновь зиму осилили, страшную пору пережили?
На веранде двое вели потаённый разговор.
Толик, убедившись – пришедший не Лавр, вернулся в комнаты. Подопригора переминался с ноги на ногу, смущаясь лужицей вокруг сапог, но пройти ему не предлагали.
– Наколоть дров?
– Да уж все переколол.
– Как стопите, скажите.
– Голодный, поди?
– Поел в столовке на водокачке.
– Как там?
– Сытно.
– Ой, ли. А смурной что?
– Сгущается на водокачке. Комиссия серьёзная наезжала.
– Федька что?
– Злой ходит. Корпуса у приюта отымает. Кавардак!
– У нас у самих тут кавардак. И сказать всего некогда. Только вот что: Вита от отца весточку получила, а у сынишки настоятеля отец сыскался.
– Как так? Два отца, что ли?
– Выходит, два.
– И что мальчонка?
– Напужался сперва.
– И где ж тот отец?
– Какой?
– Второй. То есть первый. Какой сыскался.
– И не спрашивай.
– А у Виты отец что же? Жив?
– И то, и другое. Не спрашивай. Едва в чувства привели. Всполошились все.
– А Лавр?
– Ждём. И иерея ждём. Катавасия. Так что ты нынче к себе иди. Не накормлю даже. Столуется сёдни много.
– Да я вовсе и не на обед пришёл. Холодно тут, замёрзнешь ты.
– Прощения просим, Хвилипп.
– Как смешно ты имя моё говоришь. Не могу привыкнуть.
– Я научусь по-вашему.
– А ведь я тоже с известьем.
– Ещё что на нашу голову?
– Да вроде счастливое.
– Что же?
– Свадьба!
– Чия?
– Дар женится. Приходил приглашать.
– Да на ком?!
– На Мирре.
– Счастливое?! Да то и кавардак, и катавасия заодно! Ты иди, Хвилипп. Коле по дороге Лавра встренешь, не говори ему ничё. Вот как снега в рот набери. Завтра после вечерни всё обсудим с Витой. Как Лавру-то про брата, дурика, сказывать?