Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 87)

Когда Лилия сбежала, я не пустился в погоню.

Моя гордыня так взыграла, что отказался от отставки и усидел в Маньчжурии. Лишь перебрался из Харбина, где одним напоминал о задевшей их сумасбродке, другим давал повод насмехаться над собою как над неудачником. Но что же Лилия? С грудным младенцем и головой брата, как бы вполне победно, она вернулась домой. А дома два гроба, вернее, два холмика, две могилы. И Вы говорите, дом отобран за долги, и разорено семейное дело. Здесь впору застрелиться мужчине, а что же женщине? Она идёт топиться в полынью? Бросается с моста? Травится газом? Оставляет младенца на чужом пороге?

– Вы забываете о верующей душе. Редко, но попадаются женщины с необузданной внутренней волей. С мужским размахом. С осознанием права на свободу. Она не могла не выиграть. При том её можно осудить, привязать за косу, изувечить, но не сломать её саму. Что-то есть в такой душе вечное, несгибаемое.

– Да, она не совершила ни одного из перечисленных аффектных поступков. Но она и не телеграфировала мне о приезде, не оставила своего адреса. Она не обратилась, к Вам, человеку, любимому, кажется, до конца. Она уходит из той среды, где известно имя Верховских, отсекает всякую возможность помощи. Поселяется в нанятое жильё и в одиночестве растит сына.

– И, узнав, что смертельно больна, завещает старушке-хозяйке отпеть её в храме Илии Пророка в Алексеевой слободе.

– Где её могила?

– При храме, на кладбищенском погосте.

– А его могила?

– Виктора? Он захоронен неподалёку отсюда, на Пятницком кладбище. Напротив Виндавского вокзала, за Крестовскими водонапорными башнями, если знаете то место.

– Знаю. До отъезда необходимо посетить обоих.

– Вы считали себя другом Виктора?

– Скорее товарищем. Но слово товарищ сейчас приобрело кровавый окрас, хочется исключить его. Оба мы инженеры-путейцы. Из одного города. Примерно одних лет, он несколько старше и опытней. Ни он, ни я ко времени знакомства не обзавелись на месте семьями, как многие русские обзаводились новыми семействами, заполучив в жёны китаянок. Оба ждали вызова, оба грезили уехать из топкого, болотистого края. Мы жили тогда в Мукдене, что в пятистах с лишним километров от Харбина. Виктор тоже не попал в авангардный отряд по строительству дороги, мы оба прибыли значительно позже: первым Виктор, после отрядили меня. Дорогу построили всего-то за пять лет. Там мы и завели знакомство. На чужбине ясно осознаёшь, что ты есть русский. Вдруг ценишь русскую речь, старославянский язык, заунывные песни, оказывается, любишь щи, блины и кашу. Всё то, что совершенно не замечал, чему не придавал значения или от чего брезгливо отворачивался на родине. Чувство Родины я испытал впервые не в бою с германским солдатом, не в рукопашной с красногвардейцем из-под Луги, а гораздо раньше – на границе Российской империи. Добираясь три недели от Москвы до Дальнего Востока, я ощутил, какова та самая империя – необъятная и непостижимая. А поезда по нашей дороге от Порт-Артура до Москвы стали ходить за двенадцать дней. Виктор неплохо играл на гитаре, имел баритон, у него любили собираться вечерами путейцы. Даже Югович приходил – главный инженер стройки, когда наезжал в наши края. Виктор – полная противоположность сестре: тихий, покладистый, даже незаметный. Преображался лишь с гитарой в руках, артистизмом выдавая сродство с сестрой, как я понял много позже. Вот за некую ностальгическую ноту в голосе, за глаз с каверзой, за неожиданные переходы от ямщицкой степной кручины к цыганскому огневому пению Югович-то и любил его. По воскресеньям Виктор ходил к службе, я скучал за преферансом. Вместе мы охотились на бекасов, оба отлично стреляли. Охота сблизила нас. В окрестностях Мукдена нашлось немало возделываемых полей, сюда слетались птицы, похожие на наших куликов и куропаток. Мы любили подолгу бродить полями, от одной одинокой фанзы до другой. Считались ли мы завзятыми охотниками? Не сказал бы. Просто искали сходства с чем-то родным, заселяющим кровь и не дающим покою. Искали схожесть мукденских горизонтов с рязанскими и псковскими. Искали русских закатов у китайского солнца.

Как обычно, посреди беспечной и благополучной жизни ничто не предвещало несчастий. И, как обычно, они не заставили себя ждать: несчастья выписаны каждому по его проходному билету. Тем летом по служебной надобности я вытребован в харбинское управление. И наступившие события, принесшие смерть нескольким сотням людей, застали нас с Виктором в разных городах: меня в Харбине, его в Мукдене. Сперва восстала провинция Чжили. Китайские крестьяне не везде радовались пролёгшему полотну железной дороги. Где-то она несла им возможность перемещения и расширяла торговлю, а где-то дорога отняла посевные угодья и разорила мелких собственников. Поднялась беднота, что прежде, до строительства больниц, школ, жилищ возле путей, не знала даже приёмов изготовления обычного кирпича. Очень скоро с беднотой объединилась местная знать, имевшая выгодой искоренение чужеземного влияния на исконных территориях. Восставшие учредили «общество справедливости» со сжатым кулаком на знамени. Из-за большого кулака повстанцев-ихэтуаней стали называть «боксёрами». Восстание распространилось на несколько городов и уездов. Всюду шли нападения на белых кожей, на европейцев. Появились случаи разрушения христианских часовен, станций «железки», телеграфных узлов, дорожного полотна, лагерей стражников, охранявших дорогу. В Харбин успели прибыть несколько составов с дальних постов. Перевезли наиболее ценное, что сообразили погрузить. Из самого Харбина отправили состав с женщинами и детьми в Хабаровск. Мужчины из рабочих дороги, смотрители, стражники, офицеры, солдаты, нижние чины и казаки остались в городе. Сформировали добровольческие дружины, ведь регулярные войска в городе не расквартировывались. Месяц нас осаждали. Месяц мы находились в блокаде и не имели внешней связи. Но во второй половине июля морем к нам подошло подкрепление. Осада Харбина пала, праздник, салюты, шутихи и счастье. И только тогда стали приходить известья: китайский управляющий дорогой распилен деревянными пилами на части, прилюдно на главной площади Пекина; в посаде Пограничный в храме Николая Мирликийского заживо сожжены двести двадцать два христианина, причём, как русские, так и китайцы. И такое отовсюду, так как восстание «боксёров» охватило всю империю. Вот тебе и «общество справедливости». Более всего я, безусловно, волновался о своих мукденских. И волнение моё оказалось не напрасным.

Как сложилось в Мукдене, мне рассказывал потом Югович. Главный инженер сам тоже не очевидец мукденской казни и попал в переделку с кучкой колонистов в пятидесяти километрах от нашего лагеря, но вырвался. А наши мукденские, отправив женщин и детей с проходящим составом на Харбин, стали защищать пятую станцию, где и напал на них отряд ихэтуаней. Командование на себя принял некий поручик, недавно прибывший в расположение мукденского лагеря. Виктор вступил с ним в спор, каждый давал свой план осады, защиты пятой станции. Виктор предлагал не выдвигаться вперёд, отходить к Мукдену, но поручик обвинил его в трусости и повёл подразделение, их насчитывалось восемнадцать человек, в наступление, чтобы отбить станцию. Шли мимо водочной ханшинной фермы, потом опиумным полем и гаолянными посадками вышли к пятой. А там, на подходе, оказалась засада. И отступные пути перерезаны. Пошли вдоль полотна, ввязли в болото, с трудом выбрались, перепачкались, перемокли. К Мукдену вернуться не получилось. Их гнали в другую сторону. Так подразделение дошло почти до Ляояня. Истомились. Напоролись на засеку. Поручик решил принять бой. Его первым взяли в плен, потом ещё нескольких. Виктор встал на место поручика и принял командование на себя. Но ихэтуани превосходили лучшим ориентированием на местности, приёмами боя в подступивших сумерках, да и количеством. На наших девятерых оставшихся шло не менее полусотни. Двое выживших и вернувшихся под утро в лагерь Мукдена рассказали о поражении. Их спасла темнота. А следующим рассветом у мукденского лагеря обнаружилась отрубленная голова Виктора Верховского. Её подвесили на иву напротив часовни. Из щёк выворотили куски мяса. Изуверы таким образом заживляют собственные раны, прикладывая к ним куски чужой живой ткани. Тело его «боксёры» так и не выдали. Ну, остальное Вы уже знаете. Вероятнее всего, инженер Верховской так и остался бы похоронен в чужой земле, если бы не имел безрассудной и шальной сестры, вернувшей его по той же дороге, что он строил. По сути, он и остался там. Лишь голова…

– Голова его покоится на Пятницком кладбище. Как я уже говорил, неподалёку отсюда, но, вероятно, даже на кладбище Вам опасно появляться.

– Я не уеду, не навестив их.

– Как же всё-таки Вы упустили её?

– Мы ездили в Мукден, где возле православной часовни начальник участка захоронил голову. Я показывал сестре могилу брата. Потом мы хлопотали об эксгумации. Долго дело не выходило. Следом предстояло решать, как транспортировать наш груз в Харбин. Вернее, не как, а в чём. Где хранить его до устранения всех формальностей и отъезда из Харбина? Каждый решённый вопрос открывал множество следующих подступающих затруднений. Зачастую мы видели разные пути решения. Но в спорах верх брала Лилия. Поступали сообразно её видению, вследствие чего изрядно теряли во времени. Как выяснилось, задержавшись в Харбине из-за разрыва, отозвав прошение об отставке, я потерял и саму Лилию.