Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 78)
– Взял!
– Отпускай. Я тащу!
Дар скинул телогрейку на тот же ящик у стены сарая.
– Дружнее! На себя тащи, наддай!
Пила загудела, ровнее пошла.
– О, вдвоём-то – другое дело!
– А то! Понял как? Сейчас отпускай. А сейчас тащи.
Пила ровно шла, не застревала, в стороны от неё летела мелкая жёлтая пыль, как пыльца цветочная. Металлические зубья впивались всё глубже и глубже в древесину. На снегу под козлами расцветала жёлтая поляна.
– Корсак как?
– Лавр? Цел.
– Дома?
– Был бы дома, просил бы я кого.
– Воскресенье. В церкви, поди.
– А ты чего ж?
– А у меня сёдни курсы.
– У швецов?
– Учусь. И трудовую карточку имею.
– Дело!
– Куда косишьси? На мою руку гляди.
– Гляжу.
– Гляжу! На окна скосилси. Она там?
– Она.
– И чего он её в дом взял?!
– По-христиански так.
– А всё же не заведено… у нас…под одной крышей.
– Чего ж не заведено?
– Чужие. Невенчанные.
– Венчаться хоть завтра.
– Весёлый ты.
– У вас вон тоже народу немало под одной крышей.
– Собранья. Что ты о ней?
– Лучше нету.
– А ему?
– Так же.
– И свадьбе быть?
– Будет свадьба.
– И скоро?
– Скоро. Постом нельзя. После Паски.
– Вона как!
– Ты чего завилял? Сам учил, а сам?!
– Да, гляжу.
– Куда оглядываешься? Полотно волной идёт.
– Идёт.
– Не дёргай на себя! На меня отпускай.
– Ты знаешь-ка, браток, допили сам.
– Да куда ты? Так хорошо шла.
– Спешу. Дело вспомнил. Ты полено-то бери. После сочтёмся.
Дарка телогрейку подхватил и бегом, не надевая, во флигель. Филипп на окошки глянул, показалось всё же мелькает там девичье лицо. Будто сил прибавилось. А и вправду, можно после Паски свадьбу затеять. Лавр дружкой будет, Колчин – посажённым отцом. И Константина позвать, и Виту, и подруг её. А какая Липа невеста будет! Под белым убрусом. Но кто же в нынешние дни гулянья затевает? И зачем расхвастался? Кто за язык тянул? Нет, со свадьбами надо погодить. Вот как устаканится вся неразбериха. Как понятно станет, на сколько тут те большевики. Год-два, больше не протянут с такой постановкой дела в тылу и затяжною войной по краю. Вот через пару лет сойдёт, как морок, этот Тяпляпстрой. Так Колчин обещает. Тогда можно дивчине предложение сделать и увезти её в станицу. Пусть подрастёт маленько «невеста» его.
Филипп повернул бревно на козлах нераспиленной стороною. Левой рукою в сосну упёрся, правой пилу за спил зацепил и начал водить в одиночку туда-сюда, упорно, не отрываясь, пока не хрупнула древесина. Сорвалась пила вниз, едва сам не рухнул за нею. Половину полешка расколотил на колоде, вторую – вместе с пилой в сарае пристроил. Тужурку надел, нагрузился полешками под подбородок и победной поступью направился к терраске. С порога пахнуло жареными картофельными оладьями, чистыми полами и одновременно чем-то сладким. В дверях встречала улыбающаяся Липа.
– Намыла? Деревом пахнет!
– А ты не пачкай, скидай сапоги.
– А дрова куда?
– В угол. Уснула наша-то. Видать, горячка у ей.
– Малины бы. Да порошков.
– Молока бы с мёдом. Завтра на базаре раздобуду.
– Да, для малины не та пора.
– Не та. Бревна-то где брал?
– У летницы.
– Чай, не в станице – в Москве. То не летница, а сарайка.
– В сарайке брал.
– Ох, лихо моё тошно, тама швецов дрова-то.
– Распилил уже.
– Распилил! Наши вот на терраске свалены.
– Обратно что ль несть?
– А и не убудет с их. Токо чудикам, чур, молчок! Нето обратно снесуть, сознательные.