Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 57)

– Караул, воры!

Странное дело, окна напротив погружённой во мрак кухни сияли огнём. Флигель – дом Малый – яростно слепил окнами в темноту дома Большого. Праздник там шёл особый. Лавр прилепился к стеклу, словно пытаясь согреться светом за ним.

– Нет. Не воры.

Рядом с ним прильнули к обледенелым стёклам две укутанные до кулей женские фигуры. Из-под шерстяного платка, из-за высокого ворота кофты глухим голосом, как из подпола, обронила Вита:

– Им не возбраняется. Птицам радость, а рыбам горе.

Липа руками в створки вцепилась, будто распахнуть хотела, и недоумевала над своими: почему так спокойно стоят. Хватай дрын на дворе, топор и круши храпоидолов.

– Тати! Вломщики!

Но по лицам обоих чудиков поняла: не двинутся с места.

Из темноты на торжествующий свет смотрели три бледных лица. А перед ними происходило непонятное, но кем-то задуманное и решённое бесповоротно. Вита замечала в глазах Лавра отблески лукавого пламени костра, разожжённого на дворе.

Огнь ненависти?

У крыльца в шинелюшке и задрипанной шапке-пирожке качался под ветром Супников. Одной рукой держался за ворот, укрывая перевязанное горло, другой подгонял пробегающих заснеженных человечков. Сквозь метель доносились нечленораздельные звуки. Какие-то весёлого вида и нрава люди, числом семь-восемь, перетаскивали от ворот, из тьмы на свет, нехитрую мебель: две лавки, шкафчик и зачем-то церковный аналой. Цепочкой встали, перебрасывая здоровые поленья строевого леса. Смешливо скатывались с ледяных ступеней крыльца, кидались снежками, кружили зазябшего квартхоза. Ни ветер, ни вечер, ни мороз, ни метель нипочём: их победа.

У костра остановились двое в военной форме. Малорослый и долгоногий участия в разгрузке не принимали, уставились на Большой дом и что-то говорили друг другу. В кухне двое отпрянули в темноту и лишь одно лицо, обожжённое холодом стекла, с детским изумлением, всматривалось, не отрываясь.

– Какого рожна?! Куражатси.

– Липа, не выражайся. Кто те двое солдат?

– Вы не узнали, Вита?

– То ж Миррка… За голенастого не скажу.

– Верно, там Тоня. А рядом Люба Гравве. У Льва Семёновича, часовщика, все три дочери очень высокие, заметные.

– Дрова у их…

Липа тоненько заскулила. Вита обняла сзади за плечи девчушку и утешающе зашептала над ухом:

– Даёт Он снег свой, как белую шерсть. Бросает лёд, как куски хлеба – перед лицом мороза Его кто устоит? Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды.

Липа хлюпала.

– Вот и воды потекли…

Происходящее перед крыльцом быстро менялось.

Двое зашли во флигель, захлопнули дверь. За ними вбежал запоздавший, укрытый с головою полушубком, исчез за дверью. Супникова внутрь не пригласили, ушёл в метель, косясь на дом Большой. Во дворе под метелью затихал брошенный костёр.

И тут из сада послышались звуки топора. Липа и Вита перебежали к окнам на вымерзшую терраску. Ничего не видать. И окна в ледке, и темень на дворе, и метельное крошево. Продышали «глазки», всё одно, не видать. Но идут глухие удары из глубины.

– Хто там?

– Лавр.

– Неужто он ту…Таврическую? – Липа недоумённо всматривалась в лицо Виты, – Када ушёл-то?.. Зачем он? Ещё б потерпели…

– Нет, грушу не тронет. Рука не поднимется.

Мимо окон терраски в пухлый сугробами сад прошла тёмная фигурка и быстро стала снежным человеком, самой вьюгой. Звуки топора прервались, потом зачались снова, но почти тут же и вовсе прекратились.

Лавр, разгорячённый и улыбающийся, войдя в дом, с грохотом сбросил поклажу на пол. Колючее облако вслед за ним ворвалось в кухню и медленно расползлось, курясь у порога. Пошёл на второй заход. Притащил ещё ворох и пилу-одноручку.

– Живём!

– Зачем Вы? Кого порешили?

– Качели и скамейку! И как раньше не догадался.

– Матерь Божья! Теперь сарай да восемь ставен осталося. У меня сосчитано…арифметикой.

Качелями подтопили кухню. Здоровенную садовую скамью пустили на обогрев зала, хоть чуть-чуть протопить выстуженный дом. Когда девушки, разомлев, скинув платки, душегрейки и забыв о сне, сидели в зале на низких истопных скамеечках возле пылающей печи с выдвинутыми вьюшками, неожиданно запел «Макарий». Захрипел и осёкся, а под его всхлипы разом вернулся верхний свет в комнаты.

– Вот! А говорят, Бога нет, – Липа в такую минуту даже недругу радовалась, косясь на вялый размах маятника.

– Просто электричество дали, – сонно откликнулась Вита.

Тут же вошёл Лавр и рассказал, как скрутил обрезанный провод. Ему сразу странным показалось, во флигеле есть свет, а в Большом доме нету.

– С соседями вас, сестрицы!

Лавр не искал причины, погнавшей ночью в сад, но точно не состязание с непрошенными гостями. Беспомощность добыть дров на топку дома угнетала его. И теперь видеть посиневшие пальчики девочек на мёрзлой раме, их тягучие взгляды на жаркий флигель, выше сил. И простая мысль: топор-топливо-тепло – так явно всплыла на ум, будто кто ему, неумелому, неопытному, нашептал. Когда рубил качели, прежде качавшие домочадцев с гостями, никакого сожаления не возникло. Родители приняли бы. И они бы срубили. Потом топор и пила вонзались в ножки скамьи, раскурочивали спинку и перекладины. Садовая исповедальная скамья пряталась в уединённом месте: сбоку от вишнёвых посадок в тени двух персидских сиреней. Здесь летними поздними сумерками родители любили сидеть вдвоём или мама, бывало, звала к себе Лаврика и выслушивала его день: где, в чём слукавил, кому помог. Между ними давно был уговор: одно доброе дело в сутки.

От рубки бросило в жар, а сердце шибко радовалось мыслям о будущем тепле: сейчас натопит дом и девочки наконец забудут дрожь и стужу. А на днях он непременно выбьет ордер на дрова. Да и перезанять у Евсиковых попробует. Леонтий Петрович предлагал поделиться запасом, ему от лазарета выдано. Про свою гордыню забудешь, когда видишь красные носы и потухшие взгляды у самых, самых дорогих тебе и беспомощных перед холодом.

Слышно шуршала метель.

Фигура в сугробе возникла внезапно, подлезая бесшумной длинной тенью. Угадал: Тоня. Едва Тонька выбралась из вязкой снежной насыпи к нему на утоптанную площадку, тут же с торжеством и приказными нотками проговорила: флигель лантратовский изымается в пользование фабрики швецов. Здесь будет размещён клуб. Получено разрешение от имущественной комиссии Горисполкома, в чём уведомлен местный квартхоз. Помимо того, швецам по мандату передано дворовое строение – сарай – и, как на социалистическую собственность, хозяева не имеют больше на него права. Если со стороны Лантратовых и их жильцов будет оказано неповиновение в виде посягания на народное достояние – флигель и сарай, то профсоюзная ячейка швецов оставляет за собой право обращаться в инстанции за конфискацией основного строения – Большого дома – с последующим выселением жильцов.

– Прежде, Тонечка, я говорил: нет в тебе человека, лишь Бог остался. Уже и Бога в тебе нет, скажу.

Расстались. Разошлись. Рассорились.

Мирра уходила довольная: урыла.

Пробиралась по высокому снегу прыткая, как щука у полыньи. Лавр решил девочкам не говорить об угрозах. Так им спокойней. И больше его сейчас волновал старший из Хрящёвых, стращающий приют. Здесь же как-нибудь под присмотром уляжется. Профсоюзы теперь обрадованы, своё получили: флигель. Жильцы с вилами на них не пошли. Больше даже трогает одна странность: тот, укрытый с головою фуфайкой, что последним заскочил, сложением напомнил брата-молочника. Дарка, ты ли? Неужто?.. Ей, Господи Царю, даждь ми зрети моя согрешения и ежи не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки, аминь. Лавр засыпая в тёплом доме, просчитывал, как в воскресный день доставить от Котьки дровишек, ежели так и не добудет дровяного ордера в музее.

И видел маму.

Мама раскачивалась на качелях в саду.

Топор-топливо-тепло…

На следующий день Большой и Малый дом пробудились от яркого солнца. На дворе благолепно, ни вьюги, ни следов костра – нерукотворная первозданность. Светило разогрело сосульки на карнизах, и при ослабшем морозе пошла спорая капель. Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды. Воды потекли, а слово не услышано.

Вита и в свой выходной собиралась в приют, к ребятам. Властью рабочие дни объявлены неприсутственными, в связи с отмечанием годовщины расстрела рабочих царским режимом. А в приюте проводили детские дни. Борис Борисыч Несмеянов обещал на хороводы нарядиться Морозом Ивановичем, а Бьянка Романовна готовила себе костюм нянюшки Прасковьи из «Рукодельницы да Ленивицы». Липа увязалась за Витой, пойдут-то через насосную станцию, напрямки. После бессонной ночи вяло собирались, косились на молчащие окна флигеля. Вита разъясняла Найдёнышу: с христианского взгляда надо признать право всех на твоё собственное имущество, но принуждать и насильно присваивать невозможно. Липа язвила «квартирантов», не собиралась мириться и мучилась идеями, одна немыслимее другой, как отомстить храпоидолам. Потому как это неслыханно, чтоб своё отдавать, не зажмурясь. Вот можно бумаги бросовой нарвать к порогу, то к хлопотам и раздорам будет. Или песочную засыпку сделать, как в Верее одна баба сопернице своей делала. А ключи ржавые подбросить – к переменам квартиры. Гляди, съедут, как миленькие. Верный способ дохлая ворона или убитый ёж. Но где ж их добыть нынче?! Вита в сборах и спорах с Липой задавалась совсем другим вопросом: почему Лаврик не сказал о разговоре с Миррой в саду. Ведь в фигуре, вошедшей в метельную черноту сада, она предполагала Тоню Хрящёву, никого больше.