Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 55)
Припекло задницу контре. Поделом барину.
– Ты считаешь, я брошу твоего отца?
– Муханов, зачем они так с ним? Хамы…
А он что особенный, твой папаша?!
– Сегодня, милая, стало недостаточным оставаться просто терпимым к советской власти.
– Да сколько таких! Кругом в конторах, как в засадах, сидят, ждут конца большевиков. Почему именно его? Нет, тут иное ощущается.
Конечно, иное. Умненькая.
– Тогда, может, он был неосторожен?
– Неосторожен?! Это мой отец! Рушится жизнь моей семьи…
Какое горячее бедро…Истерику устраивает, распаляется, стервенька.
– Кругом рушится… мир…
– Глупец!
Красивая блядь человеческая. Неумолимая, холодная тварь. За что, спрашивает? За контрреволюционные настроения, лапочка.
– Разве…я…отказываюсь помочь…
– Ах, оставь! Я не в духе сегодня.
Ну вот. Ну вот так и знал. Чем ты себя делаешь, девка? Договаривай же скорее, стервь рода людского. Вот сейчас задрать розовые маркизетовые шаровары поцеловать щиколотку или рано. Взбрыкнёт кобылка. Попробовать погладить крутой подъем; шерсть медвежья пролезла в щелки между пальцев. Попробовать забраться на икру. Породистая голень… Дурное настроение. Недоговаривает. Не в одной отставке дело.
– Чем расстроена моя Гайде?
– Расстроена? Растоптана, низвергнута, испепелена.
– Говори же!
– Я чуть не сгорела сегодня.
– Где ты была?
– В приюте у Виты. Сначала он зубоскальничал и тешился.
– Кто он? Приютский?
– Нет. Гнусный тип с насосной станции. Подслушивал. А когда Вита… Он пихнул меня. Вот сюда, в плечо…
– Дай поцелую…маленькая моя… бабочка…
– Пихнул и я повалилась на стол…
– И что он дальше сделал? Вы были вдвоём?!
– Говорю же, с Витой. Я опрокинула лампу. Керосин растёкся, вспыхнул огонь. Я, кажется, подпалила мех.
– Купим новую шубку. И..?
– Никто, никогда не смел так поступать с Диной Талановой. Никто. Никогда. Ты убьёшь его?
– Кто он?
– Кажется, какой-то Хрящ…
– Забудь о нём. Его уже нет.
– Он там «красный управляющий».
– Тут сложнее. Возможно, ты была груба с ним? Или твоя подруга?
– Как?.. Я? Это животное набросилось на нас…как, как Тавр в «бычьей пляске».
– Кто?
– Ты убьёшь его?
– Вам надо сдерживаться. Теперь другие времена. Не оберешься неприятностей.
– Я не понимаю. Ты не дашь защиты?
– Как ты умеешь обижать меня, моя Гайде… как ты… Я сейчас же, сейчас… Сейчас ты увидишь…своего защитника… зачем так подпоясана туго…кто бабам штаны дозволил…э…а…бабочка…Гайде…га…га…
Потом они спали. Порознь.
Она в будуаре, он прямо на шкуре в столовой. Спальня пустовала. Оба, разгорячённые, распалённые поначалу, теперь остывали, как мавританский камин, не заправленный вовремя топливом. Муханов, хмельной, исторпший, уснул нагишом, уткнувшись ничком в мех. Его щуплое, сухожилое тело целиком помещалось на шкуре. Пегие волосы на затылке смотрелись грязным пятном, кучкой пепла на белом. Когда всё кончилось, Дина подняла с пола парчовый халат и набросила на голый мужской торс: будто труп накрыла; золотистый пояс с кистями прозмеился следом.
Сжавшись в комочек, улеглась на оттоманку у себя будуаре, не собираясь греть пустующую кровать в спальне. Накрылась дюрханом и задремала. Через дрёму полыхнул огонь на столе, горели детские рисунки, душил козлиный запах из дохи, вопрошали распахнутые смятением глаза Виты. Так и не решилась поделиться с подругой новостью об отставке отца. Почему-то именно ей, маленькой, стойкой, правильной, слишком правильной Неренцевой как-то неловко, невозможно сказать про собственные изъяны. Претило признаться, у неё, Дины Талановой, вечносчастливой, самой удачливой, неуязвимой Дины Талановой, рухнула жизнь. А разве не рухнула? Отец потерял крепкое место, дающее заработок, карточки, положение и квартиру. Мать потеряла отца, мужа. С недавних пор день она начинала с «Шато О-Брион» и заканчивала коньяком. Отец завёл роман на стороне, предметом его нового чувства – теперь все полюбили новое – стала одна ткачиха. Причём разбираться, в изначальном и вторичном – отцовой измене, материном пристрастии или наоборот – не доставало сил.
Дина, потеряв остатки альянса называемого прежде семьёй Талановых, сама вроде бы и устроена, но вынуждена жить с недомерком и неучем, не отличающим барокко от ар-нуво. Вспомнилось их первое знакомство, на Сретенском. Муханова привёл контролёр, перед которым открывались двери всех квартир дома. Позже к Подснежниковым подселили каких-то немыслимых бакенщиков. А перед Талановыми контролёр извинился, к ним попали по ошибке. Кстати, от бакенщиков помог избавиться именно Муханов. Невенчанные Карп и Зоя исчезли в одночасье, вместе с ними, говорят, исчезло кое-что из скарба профессора Подснежникова. Но тут уж Муханов ни при чём, надо лучше смотреть за собственным имуществом. Вот она бы не упустила. А семейство Мушки никогда не отличалось практичностью. Нынче к ним в квартиру заселён холостой артиллерист, георгиевский кавалер, бывший гвардеец, в настоящее время служащий в Красной армии; такой не обнесёт, разве что пристрелит. Выгодная партия для Милицы.
Тогда, в первое появление, Муханов прямо из прихожей разглядел на стене кабинета «Пасхальный звон» Врубеля, золотистые перья павлина среди белых стволов берёз. Пришлось дозволить войти, полюбоваться. Любовался, охал. Копию он принял за подлинник. Потом прошёлся по всему дому Талановых, осматривая вещи, предметы обстановки и портреты. Первое впечатление от знакомства составилось благоприятным: деловит, культурен, речист. Голос глубок, тембричен, в отличие от внешности довольно заурядной. Дина сразу отметила: хваток, но профан, недоучка. Новый знакомый пригласил её в ресторан, другим днём – на модный митинг-диспут, снова в ресторан, в театр, на поэтическую читку, а потом, совершенно неожиданно для себя, она встречала утро нового дня в квартире дома с хрустальными змеиными глазами на фасаде. Более бесцветного поклонника у Дины не бывало. И вообще, прежде не могла представить себя в постели с большевиком. Но Муханов всё же не комиссар. Зато полупустая бардыгинская усадьба не изведённой стариной и малообитаемостью спасала от переполненного «птичника» на Сретенке, где уплотнившие императивно и совершенно категорически поглотили прежнее население, ассимилировавшись молниеносно и фундаментально на всех этажах многоквартирного дома.
Первое время новая жизнь более чем устраивала Дину, до отказа заполняя её дни беготнёй по ломбардам, мебельным аукционам, художественным выставкам, вечерам поэзии. Обстановка «гнёздышка» поражала причудливостью. Мебелишка, конечно, так себе, понатаскана из разных разрядов, но если умело скомпоновать, то по нынешним временам вполне себе отличная мебель. Муханов как деловой человек отсутствовал целыми днями, но ночи проводил исключительно дома. Его неуёмная ревность, даже к поэтам, читающим стихи со сцены, поначалу также импонировала, как новое жилище, где она – Дина – не наложница, а верховная правительница избавлена от бессмысленного стука пишмашинок, делавшего ей нервы.
Но со временем всякая новизна приедается.
Жизнь – в изменениях, смене, движении, а не в обездвиженности. И островок благополучия вскоре начинает исторгать тебя с берегов безупречности. Обстановка перенасыщена до переизбытка. А он всё тащит и тащит: то хорасанский ковёр, то вазу Галле, то шахматный столик, то жардиньерку, то кожаную визитницу. Визитница-то ему зачем?! Нынче никто никому не наносит визитов, тем более предваряя открытой карточкой. Дина не входила в рассуждения об источниках появления безделушек и дефицитных продуктов. Поначалу предполагала, будто Муханов в своём торговом тресте с непроизносимым названием просто маклачит с питанием. Но бежала подобных мнений. Внешнее бесстрастие Муханова и сдержанность к ней на людях она принимала за черту поведения нового типа государственного советского служащего: отстранённого от личного во имя общественного, блюстителя законности во имя народа и в противовес отдельно взятому человеку, народом не являющемуся.
Первое приличное впечатление о Муханове со временем абсолютно растворилось в ощущении омерзительности. Вело к тому и замаскированное сущностное бескультурье, и пустой взгляд овечьих глаз, и находящая временами плёнкой бельмесость, и вечно потные ладони. Несмотря на его к ней тягу до дрожи и поту, несмотря на внешнее преклонение, задаривание цветами – где он отыскивал живые цветы зимою в «красной» Москве оставалось за скобками их общения, но льстило обоим – несмотря на потакание прихотям и капризам, она всегда, с самого начала знакомства, животным чутьём предполагала за Мухановым червоточину, в природе которой разбираться недосуг – временщик. Так, в постороннем ты подмечаешь подлую гадливость и отстраняешься, не задумываясь, как задумался бы о родном человеке, совмещающемся с тобой сосуде, где понять причину и момент перерождения, слабости, перелома тянет снова и снова, будто есть в том и твоя вина.
Помимо червоточины, изъедающей плод и тело по собственному векторному закону, не так досаждающей Дине, стояла между ними недоговорённость, обидное замалчивание, более тяжёлого осадка. Оба видели друг друга там, в «Красном петухе», когда Дина встречалась с подругами. Появление компании бритых попов с поэтом, не так удивило Дину, как присутствие в той компании Муханова, сделавшего вид, что незнаком с девушкой или просто её не замечает. Да и после оба они не обмолвились о случайности. У каждого имелась причина замалчивать. Собственную причину Дина знала – чернявенький поэт Сашка, какой занимал её всё больше и больше с каждой литературной читкой. Мотив молчания Муханова предстояло выяснить, хотя бы из любопытства, если уж не из осторожности. Так каков нынче выбор? Путь честный да крестный? Нет, глупости не для неё. Иногда она задумывалась о самостоятельной жизни, но и с нарочным усилием не могла представить, как стала бы водить строем отряд орущих детей или выгибаться змеёй на подвижной платформе. Такие апокалиптические картинки на время, до следующего приступа физической дурноты, примиряли её с присутствием Муханова, человека, имевшего трагедию внешности.