Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 53)
– Липа, и вправду, ты чего с пирогами расстаралась? – поддержала гостя Вита.
– Так Никола же Зимний. А вас вчера нету и нету. Оба к полуночи заявились. А мне сон…тесто ставить.
– В руку сон, значит? Знатная хозяйка, – Филипп рассмеялся и протянул тарелку Липе. – Ну, тогда налей мне, девица, борща своего.
– Нету борща, – Липа растерялась и отвела руку с поварёшкой от подставленной тарелки.
– Тогда шулюм?
– Нету.
– Тогда ухи налей.
– И ухи нету.
– Тогда солянку давай.
Липа взяла супницу за две ручки, приготовилась уносить.
– Сейчас на мороз снесу. Никакого супа не получишь!
Все рассмеялись, и громче всех Филипп, подставляя тарелку.
– Ну, слава Богу, очнулась! – Вита раскладывала хлеб на крахмальной салфетке.
– Надо бы чего покрепче чаю. А ведь у нас и нет ничего такого, – Лавр извинялся перед гостями.
– Другой раз с пустыми руками не придём. А нынче и чаю вот как рады! Затаскал я гостя нашего по большому кругу: от Сухаревой башни до Катенькиного акведука. И всё пехом, пехом. Едва где подъехали на попутках. Проголодались, честно говоря. Дай, Господи, пищу во благо нам.
За похлёбкой, картошкой, за чаем с пирогом расспрашивали Филиппа о казачьей службе, о переезде в город, о работе в кузнице. Потом спохватились, что поздно уже. Лавр предлагал заночевать. Но Колчин наотрез отказывался: с утра сразу надо быть на замерах в контрольной станции, а вовремя туда попасть получится быстрее из «холостяцкой кельи», лишь на пару этажей спуститься. Тут вспомнили и зачем пришли – пособие Левенталя. Лавр не обещал найти такого, технических книг у отца и деда крайне мало собралось. Но Вита обнадёжила, что есть и даже полку сказала. Втроём со свечами пошли проверять её память в холодную библиотеку. Там хоть и горел свет, а накала едва хватало на освещение стеллажей под потолком, оставляя книги у пола в полной тьме.
В кухне остались двое.
Липа заняла руки делом, глаза прятала, собирая посуду. Филипп встал на пути её, рукою о печь опёрся, преградил путь.
– Съела мои бусы-то?
– Съела. Не то доднесь ношу?!
– Не забыла меня, стало быть?
– Чуть не зашиб, оглашенный!
– Помнишь, значит!
– Пропусти!
– А я ведь только из Вереи.
– Да ну. И как там?
– Да как повсюду: головы летят.
– Ах.. Чьи же?
– А генерала Дорохова знаешь?
– Дядька такой видный, возле церкви стоит?
– Он самый. Нынче голова прочь…
– Да за что же?
– Видать, забыли, как с казаками спас Верию от французов. Заместо его головы голову Маркса поставили.
– Кто ж такой?
– Красный генерал.
– Лишенько моё… А что ж ещё в Верее есть?
– Ищут тебя там.
– Кто?
– Парень один. Казак.
С веранды послышались голоса и смех.
– Пропусти. Идуть.
Филипп руку опустил. Липа с чашками прошла за полотенцем. Вернулись остальные.
– Ну, друг, собираемся. Отыскалась книжица, полистаешь вечерами. Человек ты Москве новый, зимние вечера длинными будут. Прощайте, хозяюшки. Прямо подарки мне нынче посыпались, на Николу-то. Радость нечаянная.
Лавр собрал одежду с сундука, ушёл провожать. Липа на сундук опустилась без сил.
– Что с тобой? – Вита участливо заглянула в смеющиеся глаза девочки. – Он ли?
– Он.
Стук в дверь.
Зелёный свет дрогнул. Лавр отложил работу, отворил. У порога Вита. Ещё в том же классического кроя костюме, как пришла со службы. Строго, не по-домашнему, убраны волосы. Лицо опечалено, то ли кажется так в полутонах кабинетного света.
– Проходите. Присаживайтесь.
Лавр придвинул гостье кресло, сам уселся на стул и мельком оглядел кожаный диван, хорошо, не успел разобрать постели.
Вита присела на краешек.
– Я впервые тут с тех пор, как Вы дом показывали. Здесь много занятного…
– Всё под рукой. Вот сегодня с музейной свалки принёс. Икона и Псалтирь рукописный. Икона обнаружилась среди книг. Мне собранье красильщиков Бардыгиных поручено разбирать. В отделе «Финифти» лишь числюсь, а так в подвале, куда свалили всё их добро, копаюсь как Гарпагон.
– Холодно там?
– Пальцы коченеют.
– Должно быть, и страшно.
– Очень. Чужую жизнь руками трогаю. А хозяева того добра живы ли? Музейным не до экспонатов, всё резолюции выносят. И что забавно, книги печатные берут в экспозицию, а рукописные и иконы ни-ни. Про иконы говорят, у нас тут не Суриковское училище, чтоб выставки иконописи возводить.
– А эта?
– Эту едва спас. Музейные, конечно, не то, как обследователи из участка милицейского. Те, говорят, сразу об пол или в печь. Но и в бюро полно случайного народу. Собирались в раму вставить.
– В ризу?
– Нет. В раму. Заместо стекла. Стекло нынче, сами знаете, нещечко. А икона – ничто, доска. Ругался. Они там на меня, как на бесперспективного, несознательного смотрят. И тут впервые заметили, похоже.
Лавр рассмеялся.
– Как Гулливера и не заметить?
– Представьте, а мне лишь на руку. Малахольный, говорят. Про икону вот сказали в оправдание, мы б её тыльной стороной на улицу. Представляете? И Павлец снова куда-то запропал. Не посоветуешься.
– Что за образ?