Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 51)

– Табаком несёт. Табашничать стал?

– Твоё ли дело?

– Может и не моё. А помнишь, как у нас баушка говорила? «Кто курит табак, тот хужее собак».

– Разны у нас баушки.

Опять замолчали.

– И кем ты там? – Лавр внимательно вглядывался в лицо Дара, как будто рассматривал незнакомца. – Тоже по профсоюзной части?

– По механической части. Теперь аттестаты зрелости и похвальные листы не нужны. Теперь всё просто-запросто.

– Не объешься той простотой до тошноты.

– Социализируемся вовсю! Политграмоту изучаем.

– Наново страну придумываете?

– Здравый смысл мирового разума куём. Понимать надо! Вкусна каша.

– Быстро, однако, перековался. Поплёвываете на всю правду мира?

– Сегодня полотно новое на Казанке укладывали.

– Швецы?!

– Так праздник труда объявлен.

– А железнодорожники шинели шили?

– Куражишься? Я в начальники, может, выйду. Как экзаменацию по «Азбуке коммунизма» сдам.

– Вот она чем тебя взяла.

– А что ж? Кем Тонька ходила? Девка из бараков, дочь слесаря. Ты бы видал, слушают её, рты открыв. Когда сидит в президиуме собранья на креслах амарантовых с позолотой – богиня!

– И как же сидится вам в тех креслах ворованных?!

– Проигравшим горе. Проигрывать нельзя. Были на горе, теперь под горой.

– Не соревнуйся с творящими зло и не завидуй делающим беззаконие.

– Знаю, знаю…ни раз слыхал.

– Зачем ты здесь?

– Оглядеться. Из деревни-то не видать, как всё далеко зашло.

– Не ужасает?

– Поздно ужасаться – себе дороже выйдет. Бодаться бестолку. Вы – прежние – теперя здесь чужаки. Времена надо понимать, чувствовать…нюхать!

– Времена вами и пахнут. Штаны свои задристали вы сами. Власти один шанс подсунули непотребством стать, а воспользовались той оказией вы сами. Простите.

Лавр искоса взглянул на Виту.

– А ведь одни антиллигенты противничают. В смычку не идут. Народ помельче не воет…

– Да как же ты про Андрейку из Селезнёва рассказывал?

– То совсем инакое.

– Одно.

– Тебе какое яичко на Пасху доставалось, а Лаврик? Крашеное, расписное. А мне в луковой шелухе валеное. Дару костюмчик матросский на именины придарили. А Лаврику тот костюмчик мал уже.

– Братка!..

Все молчали, как молчат в присутствии неловкости. Гудела печь трубою. Ветер бился снаружи в решётчатые окна садовой терраски. Окна держали напор, позвякивая стёклышками.

– Зачем я здесь, спрашивает. Твоё ли дело?! Я помню, где я.

Все молчали, не поддержав Дара.

– Долго вместе жили. Но моего тута нет ничего.

Все молчали.

– Не скраду ложек.

Молчали. Дар вспылил.

– И власть у тебя ложек не забирала. Вон всё лантратовское по местам, цело.

– Ещё придут, как к нам пришли. Ещё заберут, – откликнулась Вита. – Прежде мы обрастали, тяготились вещами, небрежничали даже. А потом разом всё отошло. От ложки до будущего.

– Да чё ты мне ложками тычешь?!

– Мне кажется, вместе с ложками, под шумок, у нас выкрадут родину.

Лавр молчал, уставился в стол, на синюю холщовую скатерть, руки в замок, больше не смотрел в лицо «незнакомца», будто разом поняв, кто сидит перед ним. Дар, привстав, задел тарелку пустую из-под хлеба. Тарелка глиняная вдребезги об пол.

– На иверени расколотил! Пошел род на перевод, – Липа веник подхватила, проворно смела битое в кучу.

Трое за столом завороженно следили, как девчушка заметает осколки. Больше говорить не о чем. Грохот посудины «подбил» разговор: спор бессмыслен.

Вита собрала рисунки в стопку, попрощалась на ночь. Липа сполоснула чашки, миску залила водой. Ушла, едва поклонившись. В светёлке своей разобрала постель, приготовила подручник и лестовку, собралась выйти, умыться перед сном. И через окошко своё увидала, как на мёрзлой веранде под её дверью стоят они, Дарка и Лаврик, близко-близко, словно б обняться хотели. И слышит, слабо, глухими голосами, их разговор.

– Чужим ты стал, братка.

– Что я вам? Ноша на рамена. Съеду до Николы.

– Не держу.

Бьянка Романовна Таубе прислала Липе гречки. Не рогожу, не наволочку, а мешочек, сшитый из полотенец. «В утешение», так и сказала Вита, «в утешение». Теперь Липа сидела за столом и перебирала: ядрышки в одну сторону, сор в другую. И мысли перебирала, давно не писала своим.

«А ну её, эту Миррку. И гречу сцапала, и «жаниха» увела. Зазря Дарка к ней ушёл. Миррка поджидает у базара, за руку дёрнет как, да грозится: «Я вашей сикильде что-нибудь сделаю, а то и с моста спихну». Вырвусь, да бегом от неё. А дома и не тревожу. С самоваром попечалюсь и всё на том; зачем такое в дом нести. Наш-то за брата мучается. Молчит, а по затылку всё видать. Если затылок стылый, «чужой», знать, горюет, а если лёгкий, ходовой, отошёл, значит. Вот как разомлеет, и давай арифметике своей учить. Ведь сами приходят едва живые, а занятья подай им. Ох, ох, кто ж такое мученье Липе послал? Ох, маменька и папенька, бабинька и дединька, за какой грех такое выпало вашей Липе. Господи Исусе, помоги Липе уразуметь арифметику, не остави в благости своей. Премудрости Наставниче и смыслу давче, немудрым Наказателю и нищим Защитителю, утверди и вразуми сердце мое Владыко. И всё толкуют, примеры, мол, на базаре тебе пригодятся. А зачем базару примеры? Там сноровка требуется, поворотливость, глаз зоркий, голос зычный, рука крепкая, нога быстрая. Разве ж научит тому арифметика? На базаре-то жизнь, а не школа, хоть нынче людей поубавилось, мороз согнал. Тепереча глаз да глаз, как бы мёрзлой картохи не прикупить. Нынче такой жалостливый случай вышел! Выкрест один играл на скрипке, прям между рыбой и соленьями. И так кручинно играл. А потом опустил скрипочку и говорит, купите, граждане, больше она мне не понадобится. А народ всё чумеет. Готов и музыку такую задарма взять. И сколько лиц разных на торжище, сколько баек! Все новости разом узнаёшь. Вот с утра слыхала, у Хрящёвых яма с карасями застыла. Так они карасей изо льда вырубали. Соседи насмехались, но больше в варежку, побаивается народец Федьку Хряща – «красного управляющего». А быват и страшное на базаре услышишь. В Сокольничей роще сызнова снасильничали, да говорят, будто, старуху. Старуха жутко выла, аж на пакгаузах мазутных слыхали. Уж на старуху-то кто польстится? Последний. Не уймётся вызлунь-зверь. А всё одно конец примет. Так должно быть на Свете. А в Ерденевской слободе дуроватый объявился. Видали многие, а споймать не могут. Вечерами девок подкарауливает в закоулках и пальто распахивает. А под пальто-то нагишом. Девки врассыпную. А он гогочет. Не забижает, не грабит, а тешится. Вот как у них в городе-то. Вивея вовсе и не ледащая, красивая да одинокая. Долговязого братцем зовёт. Детей у ней цельный класс. А своего нету. Обещала научить укладывать косы на городской манер. И юбку подарила с блузкой, одеться, как она, выходит. И ходить её походкой выходит. Одного не суметь, на бандуре той играть, что в зал втащили. Пришлось стол дубовый, тяжелючий, на серёдку вытаскивать. А роялю задвинули под окно с тремя створками. Теснее стало, а всё одно простор есть. Зала у них, будто горница в пятистенке – на всю избу. Вивея за ту роялю садится, когда Лавра дома нет. Видать не хочет бередить, известно дело, как не помнить, чей подарок. Как подскажешь памяти, так холодит в подреберье и ниже живота хлад ложится. И как Липа утекла из той церкви антихристовой. Недавно у Горбатого моста встретился священник безбородый, что в дом ихний определил, сказывал, по делам церкви тут, а сам выпытывал, выпытывал и в другую сторону пошёл, вовсе не к храму. И всё любопытствовал, кто в какой комнате проживает. Ушёл, а у Липы поджилки трясутся. Теперича Вивея научила, как на такие вопрошания отвечать. Вот подойди до Липы, оскоблённый, узнашь! Во сне сегодня квашню затеяла. И сны врут. Тесто месить – девушке к суженому. А жаних-то съехал. Да какой он жаних… Так, баламошка. А морозы у нас на Николу будто крещенские. Дрова покамест имеются, да маловато будет. А вокруг дома всё Супников шьётся, за флигелем приглядывает, как бы не сдали без ордера его али исчо чего. Квартхоз тоже из храпоидолов. Не человек. За идею, говорит, сожру жильцов. Как пёс голодный обходит город… и голову за собой волочит по земле…».

13

Гайде-Гадина

Мотор «Фарко» вернулся на штатное место.

Бригада ремонтников восстановила его работу. Цеховые на перекуре одобрительно, по матери, прошлись в адрес инженера, бывшего управляющего насосной станцией, вернувшего насос. Николай Николаевич пуще прежнего чувствовал злобную затаённость нынешнего заправилы – Кима Хрящёва. Виском чувствовал. Ни с того, ни с сего заломит правый висок. Потёр ладонью, оглянулся, и короткое замыкание: халзаний взгляд из узких щелок будто током бьёт. Секундное соединение и вот уже цепь разомкнулась, Ким подходит, задаёт вопросы по делу. Чуть больше разбираться стал председатель комитета или просто-напросто поднахватался словечек, но до премудростей и конкретики не дошёл. По сути, Колчину и не до мелкотравчатых злопыхателей. Уживаться надо, свыкнувшись с присутствием комитета, как балласта на водокачке, лишь бы сильно в процесс не лезли, лишь бы водичка шла и шла на Москву, как по регламенту положено, отпущенным объёмом в день. Видимо, значимость задачи осознавали и в Исполкоме Моссовета, поскольку оттуда поступило Колчину телефонное распоряжение деревянным голосом «работайте, товарищ, спокойно». Колчин предполагал, что-то подобное и Федьке сказано; здоровое соперничество, а, впрочем, и нездоровое, высоким товарищам на руку. Постепенно распри с Федькой отошли в сторону, тот особо не лез и не напирал. И его, должно быть устраивал под рукой знаток, грамотный инженер, как бы самому перед тем же Исполкомом не обделаться. А ежели что, будет на кого вину скинуть. Да и забот у обоих хватало: Колчину по технической части, Фёдору-Киму по политической, агитационной, по линии проведения решений партии большевиков в жизнь Алексеевской водонапорки.