Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 50)
– Славно, если не доживу, – протодиакон рассмеялся словам головщика.
– Простите, – Вита протиснулась между Лавром и протодиаконом и направилась к скамье на «мужской половине», где разглядела «ворона» в зипуне. Вслед ей смотрели трое мужчин. Вита опустилась на лавку рядом.
– Позволите говорить с Вами?
– Во! С Вами… Говорю, не наша.
– С тобой, братец. Выслушай.
– Ещё слушать тебя. Задом к алтарю стоишь! Ты села-то как?!
Вита сидела по привычке нога на ногу. Опустила ноги, одёрнула юбку к низу.
– Ты может и чулки в кружевах носишь?
– Я возвращаюсь. Понимаешь, возвращаюсь. Я год в храм не ходила. Ты можешь такое понять? Мне трудно.
– А чего тебе меня жалобить? Ты к кому сюда пришла? К Богу? Вот Ему и жалься. Вот перед Ним и стой, как полагается. Но если всё же наша, ты ходи и дальше. Вот завтра на часы придешь?
– Служба у меня завтра… в приюте.
– Во! То-то и оно.
– Приду. Приду на часы. А потом в приют. Успею.
– Поглядим.
«Ворон» голос смягчил и косил уже чёрным глазом не так злобно. Подошёл к ним протодиакон. Садиться не стал. «Ворон» и Вита поднялись.
– Калина Иваныч, сказать чего хотел?
– Так чего сказать, Ляксей Ляксеич, вроде дела у нас сносные. Сегодня вон сколько народу набежало.
– Так ты говоришь, с улицы таскаем?..
– Обознался. Спутал.
– Так ты говоришь, щепотников водим?
– Наша она. От рождения старообрядка.
– А…ну, то-то, «начётчик». Закрывай храм. Теперь до Малой Вечерни не будет никого. Да проверь, всё ль загасили.
«Ворон», погромыхивая на ходу связкой ключей, пошёл осматривать кругом.
– Натерпелась? Ты, дочка, прости его.
– А кто он?
– Сторож.
– Так пристыдил меня. Так усовестил. И поделом мне.
– У тебя всё равно над ним верх. Открою, чтобы ободрить. Он-то перекрещенный из никониан, миропомазанный. Да и душевно нездоров, наш Калина-то. Вот и кидается. А по началу сколько мы с ним намучались…ээ… Но не то печально. Две тыщи лет прошло, а всё одно:
Возвращались домой молча.
С протодиаконом распрощались у храма, с Павлом на развилке у Горбатого мостка, всякий спешил по своему делу. И теперь вот шли вдвоём, молчали. Всюду на снегу видны перекрещенные цепочки людских шагов. Народ проснулся воскресным днём чуть позже дня буднего и заторопился по надобностям. Кто с пилой спешит, кто с топором, кто с возиком, кто с порожними салазками на добычу дров. Пустого и праздного не увидать нынче. Вот розвальни гружёные промелькнули. И вслед им из подворотен и окон столько завистливых взглядов: счастливчик, на всю зиму добыл. И слышишь лишь скрип снега под валенком и шелестенье полозьев. Нет голосов на улице. Осторожный, разорванный перезвон колоколен. Петухи не поют. Вороны угомонились. Лавр ждал, не заговаривал. А девушке не хотелось перед Даром и Липой обсуждать историю своего возвращения в храм, лучше вдвоём по дороге. Лишь на подходе к дому Вита начала: «Каждый день большое снегопадение, как очищение от неменьшего грехопадения». Поделилась, как не успела и сосредоточиться, и пением знаменным вдоволь наслушаться, а почти четыре часа службы истаяли. Не разобрала всего текста молитв, но признала знакомое и неизбывно красивое. Рассказала, как сторож налетел. Как за короткое знакомство Павел показался любопытным, но необъяснимо малоприятным. И всё же знакомство и ругань ушли на второй план. А главное – в душе будто створки складня раскрылись. Не свалился с души, но сдвинулся камень, дал раздышаться.
– Кто так пел?
– Как?
– Поражающе слух.
– Так он и пел. Павел.
Дар Лахтин стал пропадать.
Сперва он уходил на день, трудясь в своей землекопной артели. Потом как-то не пришёл ночевать и объявился через двое суток на третьи. И вскоре обитатели Большого дома свыклись с ночными отлучками. Липа всё жаловалась своему отражению, натирая до блеска самоварные бока: вот те и жаних. Липина грусть предзимняя не сходила. Зима вовсю взялась, чего ж не грустить. Затянуло ледком, как слюдой, окна на угловой веранде, промерзала веранда и по углам пола. В саду вечерами стоял перезвон обледенелых веточек, будто коклюшки кто перебирал.
К ночи тревожно завывало и трещало в печной трубе, словно Сокрушающий кедры, осерчав, нагонял на Мир хандру великую и страхи. В доме Лантратовых теперь все полюбили собираться на кухне. Хоть и светёлка Липина тепла, хоть и спальня Виты уютна, хоть и книги ждут Лавра в кабинете под зелёной лампой, а всё же к вечеру все трое сходились в нагретую печью и плитой кухню. В проходном, нетопленом зале красовалась бюргерша, бюргер какой день подряд прятался в домике: дни действительно стояли морозно-солнечные. В зале печь каминную топили раз в три дня, не чаще.
Дом Лантратовых ещё сохранял тепло.
В один гулкий, вьюжный вечер как обычно втроём пили чай внакладку. Вита ни с того, ни с сего произнесла:
– Снег так дружно и щедро завалил город. Земляные работы, должно быть, до весны остановлены.
И Лавр удивился простоте и доступности мысли, что прежде не пришла ему в голову. Знать, мало думал о брате-молочнике.
– И верно ведь. Куда ж он ходит всю седмицу? И на той тоже…
– Может, другую работу ищет?
– Не похоже. Не смурной вроде. Весёлый.
Липа чай допила, по привычке стакан перевернула вверх дном на блюдечко, оглядев своих чудиков снисходительным, покровительственным взглядом, торжественно выдала:
– Врёт Дарка про артель. На фабрике швецов он работает.
И чтоб усилить картину, добавила:
– У Мировой революции.
Лавр щепу в печь подбрасывал. Замер, не обернувшись. Вита отложила стопку детских рисунков и встревоженно взглянула на Лавра. Но тот, не обернувшись, продолжил топить печь. По напряжённой спине его, по затылку застывшему можно расценить силу новости. Неодолимо тянет положить ладони ему на лопатки, погладить плечи, почувствовать мускулы под рубахой, прижаться к затылку и затихнуть. Потом сказать что-то ласковое. Но он осерчает, приняв прилив нежности за жалость. Удержалась.
– Откуда известно, Липочка? С базара? – Вита вглядывалась в лукавое личико девочки, придумывает ли, правду ли говорит. – И стакан не переворачивай.
– От храпоидолов.
– От каких храпоидолов?
– От чеботарей же. Аркашка рыжий болтал.
Лавр поднялся с корточек, присоединился к разговору за столом.
– Давно знаешь?
– Третьеводни.
– Чего ж молчала?
– Моё ли дело? Вон звонят. Отворять? Твой небось пришёл.
– Сам открою.
Дар, раздевшись, грел руки с мороза у печи. Липа одежду его с веранды принесла и развесила над сундуком за дверью кухни.
– Теперича тута сымай. На веранде деревянно пальто.
– Есть, товарищ Липа! «Стал я, как мех на морозе». Покормишь чем?
– Тя на фабрике твоей не кормять?
– А… все посвящённые тут. Ну чё ж. Садись, братка, за стол, чаю попьем. Чаю-то хоть дадите или прогоните?
Дар суетился, кривился в ухмылке, а глаза прятал. Липа подала кашу ячневую со смальцем в алюминиевой миске и полкраюхи положила ломтями. Тут даже Вита не вспомнила об уговоре, есть в фарфоровой посуде, как прежде, как всегда было. Уселись вчетвером. Дар раскрошил ломоть пеклёванного хлеба в горячую кашу и хватал ложку за ложкой, обжигаясь. Липа разливала по второй чашке чаю. Разлила, никто к чаю не притронулся. Молчали. Липа заёрзала. Лавр на брата глаза поднял.