Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 138)
Утренние родные глаза смотрели со встречным вопрошанием: ты нашёл меня, нашёл? Вчерашнее потрясение давало тем глазам силу смотреть на будничный неприязненный мир с большим доверием.
– Мне радостно и одновременно тоскливо. Будто есть между нами сомнения.
– О чём ты?
– Проснулась. И не верю во вчерашнее. Сейчас, думаю, выйду, и у него на лице всё прочту.
– Прочла?
– Прочла.
– А ведь и я сомневался. Не бывает так хорошо. Искал подтверждения в глазах твоих.
– Нашёл?
– Нашёл. Гони сомнения.
Липа, любопытничая, ревниво следила за неприкаянными чудиками: вот как бывает, оказывается, да видать, не у всех. Толик дождался отходного гонга и свистка боцманмата, долго махал вслед «фильянчику» с высокого берега.
У причала наняли телегу с вырёхой – впряжённой худющей кобылой. Хозяин гужевой повозки, бородатый неразговорчивый мужик, распродавшись, возвращался в Селезнёво из Спас-Клепиков порожним, и по дороге завернул в поисках попутчиков к пристани. Сговорились недорого, уместили и вещи, и пассажиров.
Безветренно вокруг и поразительно тихо. Ельник на жёлтых песках и верхушки дерев смешанного леса стояли просохшими, как давно не видавшими влаги. Вдоль дороги ни луж, ни болотин, словно сюда бесконечная ливневая, чёрная ночь не добралась. А докатилось сюда лето, слабое, прозрачное, нежгучее. Лето, не подпалившее местный ельник и торфяники до белых дымов и курений.
Ехали весело, посмеивались над Толиком, то и дело поражавшимся то дятлу, то кукушке, то причудливому облаку. За всю дорогу одного пастуха видали с тремя коровами, да одного путника встречного с набитой котомкой, в город шёл. Липина печаль на просторе и ликующем солнце будто совсем сошла. Все чувствовали счастливую усталость: вот ещё часа с три до озера Лебединого, а там за озером и село. Лавру предстояло трудное дело: быть вестником беды, причинить дорогому человеку самое большое земное горе – рассказать матери о смерти её ребёнка. Лавр хмурился и крепче обнимал облокотившуюся на его плечо Виту. И в спокойствии их рук, в их молчании ощущалось единение со спокойствием окружающего извилистую грунтовку перелеска. Природа окраины будто отгораживалась от изуверства и надлома нынешнего существования в городе. Природа будто оставалась непобежденной территорией, как и души с неукротимым желанием высвобождения, с невозможностью мало мальского пригибания перед узаконенной чертобесией.
Толик не подавал виду, что заметил перемену между «братцем» и «сестрицей». И смотрел на них понимающим взглядом: жениху с невестой так должно. Вита весь путь чувствовала особую защиту большака, выказанное им мужское начало, решительность и осознание старшинства, главенства. В бережных объятиях Лавра на людях есть новое, волнующее, определённо высокое, не грубая страстность и чувственность, а нежность и трогательность, пусть и не просто братские, как прежде. И давно ею ожидаемое, но заставшее врасплох вчерашнее признание его – чудо как хорошо, глубоко и честно. Она придумывала, что умеет любить. А по-настоящему ещё и не любила. Теперь и чуть возбужденный тон Лаврика, и смех, и появившийся блеск извечно мужского, незнакомого в его глазах, и неподдельная радость подробностям, мелочам дня, и шутки с серьезным выражением лица, заботливость и мимолётные тени озабоченности на лице, особая нежность к ней, без истребования признательных слов выдавали истинные чувства – он любит. Лавр спиной упирался в саквояж, каждую минуту чувствуя, будто перепроверяя, тут вещи, тут, а лбом упирался Ландышу в затылок, в ложбинку на шее, дышал запахом её волос. В носу щекотало и в глаз набегала слеза нежности. Солнце-Ярило ровно в правый глаз и метило, дразнило.
Возчик, всю дорогу погружённый во что-то своё, ухмылялся лишь громким вскрикам городского пострельца, дивившегося простым и привычным для крестьянина вещам. Вокруг безветренно, тише к вечеру. Где шли, где ехали, где бежали вровень с повозкой наперегонки. Липе с Витой, обрядившимся в сарафаны до пят, бегать неудобно, Толик опережал обеих. На вырубке в редколесье набрели на полянку земляницы. Доели без остатка картоху с огурцами. Липа с Толиком и поспать успели за целый день-то. Счастливая усталость. Конец долгого пути.
– Эй, вестовой, не проспи. Держи, щавель тебе канинай сорвал.
Хозяин повозки к концу дороги пообвык к городским: чужие, а как свои.
– У Лахтиных в соседях Коновы-пасечники. Кто у вас глазастый? Как ульи рамчатые углядишь, там два дома будеть. Поболе, в два света и пятистенок – то Коновых-пчеловодов, а рядом кургузый – Улиты.
Первой на взгорке за Лебединым показалась каланча колокольни, потом луковки куполов, куда красным пасхальным пряником нанизалось вкусное закатное солнце. А затем и весь Покровский храм выдвинулся на большак, встречая заезжий люд у перепутья трёх дорог, бугристых, кривых, как пальцы старика. Когда въехали в село, Толик раньше других заметил пчельник и возле забавных одинаковых домиков на ножках – пасечника в смешной шапке с широкими полями и сеткой на лице. Двор перечёркивала надвое веревка с пересохшим, «мёртвым» бельём, как
– Покойник в доме.
И солнце зашло.
22
Праздник обретения
Воздушный чёрный флёр как чёрная фата на зеркале в простенке.
Посреди горницы на длинном дощатом столе гроб плывёт челном в мареве сорока свечей. Челн, неправимый Перевозчиком, сплавляется не по Ахерону, а идёт земным руслом, но от земли почти отъят. Свечи всюду: в красном углу, в подсвечниках на окнах, в головах покойницы, на аналое, где лежит раскрытая Псалтырь перед читающим. Дьячок, облачённый по-простому, в азям, бубнит кафизмы возле покойницы:
На лавке вдоль двух окон восседает старуха Мавра с восковым лицом – родня Андрейки Конова. В руке затрёпанная лествица с остатками продольного и круглого разносцветного бисера. На голове платок чёрный, богатый бахромой, боярский, из-под платка торчит шитьё белого чепца. Кацавейка стёганая, чёрная же, но узорной красной лентой отороченная по горловине, запаху и отворотам рукавов. Ног старухи не видать, может, не достают половиц с высокой лавки, но чёрные юбки свисают до пола. Напротив старухи-боярыни, на такой же лавке, Лавр, Вита и Найдёныш. Все сидят, оцепенев, как озябшие, продолжающие остывать и ничего не предпринимающие для согрева. Одной Липе не сидится: ёрзала-ёрзала, отлучилась из горницы. В приоткрытое оконце вместе с сырым воздухом вечера доносились детские разговоры, но голоса Толика, оставленного на десятилетнего Климку Конова, не слыхать. Мальчика нарочно отпустили с ребятнёй знакомиться, сколько можно дитю со смертью в переглядки играть. При дьячке и старуха Мавра сидела неподвижно, будто дремала. А как дьячок отчитал, как открытую Псалтырь, тяжеленную кожаными корочками и латунными застёжками, меж двух подушек пристроил, чтоб корешка не мять, и едва нырнул в темноту заоконную, так тут же Мавра Ивановна ожила, будто и не дремала смертно. Через гроб заговорила с приезжими.
– Дожжи шли жуть. Изо дня в день, изо дня в день. Хорошо. Чёрпай, чёрпай, не вычерпашь. Всё ждали Дара. Изо дня в день, изо дня в день. Кумекали, поди, в городе урядчиком заделалси. Он развытной, Дарка-то. Улита писала в город, как слегла. Можить, кила у её, сердешной, а можить, иной недуг. Звала сынка домой. И поп наш сельцовый открытыим письмом отбил из Спас-Клепиков: возвращайся, мать слегла. Не получали? Нашу-то почту заколотили при большевиках. Бают, недоходно в селе почтарей держать. В девятьсот пятом, как алтари открыли, село наше более пятисот дворов имело. Этыми душ-то, скольки, сказать вам… По семи-восьми душ в кажном доме, самое малое. Мне числа не сосчитать. Тада всё у нас имелося: и лабазы, и мельница, и почта, и больничка. Нынче за хлебом, за мукой, за мелочью на базар в Спас-Клепики езжай. И то верхома. А лет мне сколько? Сто пять годков. На лошаку не взобраться. Андрейка-то не внук, правнук мне. Нынче палец нарыват, подушь-подушь, «буровой жидкостью» покропишь и ждёшь, само пройдёт. А не пройдёт, стало быть, вот и смерть твоя назначенныия. Всё гадашь, какую смерть тебе Творец-Вседержитель сочинил. Да какая не придёть, всё твоя, не чужая. Ох, лихо моё тошно… Спаси Христос, церкву не закрыли. Зарятся, зарятся на неё, да мешкают. Всё село у нас старой веры, ну, окромя трёх-четырёх дворов. Вот безбожники, ашеулы, и баламутять. Их красная власть головными тута поставила. Винтуют, имущество церковное переписать норовят, а запереть храм-то бздят. Люд Божий вздыбится. Да поп у нас больно лужёный. Поди, двадцатый год окормляет. Я тогда молодуха была, лет восьмидесяти пяти никак, когда о.Владимира в настоятели-то возвели. А оскоблённые ныне зажили на зависть. Отцы ихние из портков драныих не вылезали, а энти в кожах ходють. Один комбед – сын пастуха, другой – подёнщика. Да как Давыд поёт,