Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 108)

Борется ли смельчак против режима? Неочевидно.

Совершает ли благое на весах Страшного суда? Безусловно.

В нём нет ненависти, в том его слабость перед человеком, в том его сила перед миром.

В нём от рождения нет тщеславия, что прибавляет силы духа.

И, кажется, в нём в большей степени содержится то чувство интуитивной справедливости, когда человек судит о целом мире и единичном поступке ощущением сердца. В нём есть то скрытое, невыпячиваемое, ошеломляющей силы чувство собственного достоинства, редко имеющееся у какого-либо человека в чистом виде и даже врага заставляющее испытывать уважение.

Хорошо посидели.

Милые, родные люди, желанные гости. И никого лишнего, кто некстати. Завтра будут долго прощаться, сначала в зале, потом в прихожей, потом на лестнице. Праздничная чистота. Как же всё-таки ценно и жизнеутверждающе единодушие, единение веры. Дурна ли привычка праздновать в горестное время, но нынешнее событие из ряда вон. Сердца и души освещены чудом Христова Воскресения, светом Пасхальным, превышающим, надмирным.

Вскоре и в комнате профессора звуки замерли.

И печные трубы затихли. И часы как будто бы неслышней пошли.

Девять человек спали мирным, дающим силы сном, как спят в добрых домах, где всё ещё не истрачено счастье. И не было той ночью дома счастливее во всём Последнем переулке.

14

«Мох, порох, шорох…»

Радость не таяла.

Светлая седмица пролетела одним днём, благостным. Ежедневно служились молебны Пасце, читали «Савины главы», пели «Предвариши утро», «Спасенную песнь», «Иже прежде Солнца» и «Помолимся о стране». Народ, прибывший к Светлому Празднику, не разъезжался с Рогожки до Фомина дня. Многие гостюющие наведывались и в храм Илии Пророка.

Радость не таяла.

Среди наплывающих забот Липе нет-нет да вспоминался разговор в чулане: ясырь, Кудеяр, степь, речка, там синё, синё… Сон, выдумка? Она шла в свою светёлку, лезла рукой под подушки с сетчатой накидкой и нащупывала монисто. Перебирала бусины, червонцы, крестики, звенела легонько над ухом и прятала свою драгоценность обратно. Возвращалась к примерам по арифметике, к «Букварю» Тихомировых, к любимому делу – стряпне и не менее любимому – наблюдать за двором. Потом снова бежала в светлицу, нащупывала монисто – не сон, не выдумка. А вот Хвилипп говорит, что ему сны совсем не снятся. Его ещё мальчонкой водили к ворожее сон заговаривать. Снились мальцу сны жуткие, чёрные, ночами вскакивал, икону просил. А как заговор наложили, бояться ночей перестал. Только с тех пор сны ему и вовсе не снятся. Кончились.

Липе не терпелось похвастать украшением, особенно, когда Вита вышла к обеду в новых серьгах-слёзках и стало понятно, что горного хрусталя серёжки есть пасхальный подарок от Лавра. Бархатистую коробочку-ларец незадолго до Праздника обнаружила Липа в кабинете. Пересилила любопытство, ларец не тронула. Мучило ощущение: будто пропало что из кабинета, но так и не обнаружила пропажу. Взамен появился ларчик. И, успокоенная, сообщила о том «Макарию» и бюргеру с бюргершей, выглядывающей из домика. А с чёрной громадиной на львиных ножках Липа делиться сомнениями и не собиралась.

Чудно вышло с подарком Ландыша.

В Сочельник Лавр снёс в скупку книжку из своей библиотеки, чем сам же сильно расстроился. Что уж за книжка такая, Липа не знала, но только за неё денег выручил немало, редкое издание, говорили. Всё вырученное без остатка отдано на подарки приютским к Рождеству. Липочка тормошила «братца», что же из-за книжки убиваться. А он отвечал непонятное: дожил, душу в деньги перевожу. Теперь к Пасхе Вита исходила несколько лавок букинистов и отыскала такую же книжку. А когда Лавр обрадованно листал её, нашёл свои пометки на полях. Оказалось, его та книжка и есть, та самая, из лантратовской библиотеки. Невероятны дела Господни.

Липу подмывало монисто показать чудикам, но Филипп просил молчать о подарке и о том, что хочет увезти её. Липа терпела и умалчивала. Светилась тайной радостью и спрашивала у Виты, что такое ясырь. Вита улыбалась и поясняла, ну, что-то вроде невольницы. Липа задумывалась и снова терпела пытку молчанием.

На Светлой седмице Гора почти каждый день заглядывал к Лантратовым. И пока Липа возилась со стряпнёй, накрывала на стол, вдохновенно рассказывал о станице Чершавской. Липа суетилась между плитой, печью, столом, ларями, буфетом и успевала задавать вопросы. Гора восхищённо следил за умелыми, спорыми движениями девушки и обстоятельно отвечал. Ему нравилась хозяйственность Липы, бойкий характер и глаза почти чёрные, как у сестрёнки Вуленьки. Обоим приятно говорить о станице; беседы о предметах тамошней жизни стали их утайкой, скрепляющим и волнительным сговором, будто оба делали что-то неодобренное окружающими, но такое притягательное, от чего не хватало сил отказаться. И если кто-то заставал их вдвоём, оба, не сговариваясь, переходили на сущую чепуху, отвечали невпопад, не поддерживая нового разговора, от чего собеседник ощущал себя лишним и спешно ретировался. Двое же компаньонов с облегчением возвращались к рассуждениям, будто не прерываясь прежде.

– Река у вас, значит, Чершавка?

– Нет. Река у нас Сал и Дон чуть в стороне.

– Сал? Что за чудное названье.

– Так на верховье она Джурак-Сал зовётся, а у нас внизу просто Сал.

– А станица чего ж так прозывается?

– Так по урочищу Чершава.

– И зверьё у вас какое водится?

– Зверья и птиц у нас видимо-невидимо. И барсуки, и куницы, и выхухоль есть.

– Чего такое? Смешное…

– Выхухоль. Хохуля. Вроде крота, только больше.

– Ну пускай будет. И что же, птицы есть?

– Да я тебе столько птицы подстрелю! И дрофу, и казарку, и квакву.

– Лягушку что ли?

– Нет, что ты. Навроде цапли такая.

– А в речке-то у вас купаться можно?

– Хошь, в Сал ныряй, хошь, в Старый Дон. У нас и пески, и камни есть. Даже горы имеются.

– Ну уж и горы!

– Меловые утёсы. Кудеярова гора.

– Кудеярова?!

– Да. Ну то не близко, ехать надо. Места красивые…

– У вас, послушать, так всё красивое. Синё, синё…

– А так и есть. Синё.

– И девушки у вас красивые?

– Красивые.

– Ну так что же тут обретаешься? Не едешь в свою Чершавскую?

– Так в Верее тоже девушки-раскрасавицы.

– Ага, углядел, значит.

– Углядел.

Липа два гранёных стакана достала. После передумала, вынула из буфета две пары праздничные, тонкого фарфора.

– Ну что там у вас ещё?

– Семь хуторов по округе. Все в юрт Чершавской входят. У каждого свой надел земли. Скопом перевалит тысяч за десять десятин, а то и поболе. А в станице самой и церковная школа, и приходское училище.

– И церква есть?

– А как же.

– Нашей, крепкой веры?

– У нас весь юрт старого обряда придерживается.

– А больничка имеется?

– И амбулатория, и потребительское общество, и кредитное товарищество. У нас одних дворов за полтыщи будет.

– Это сколько же народу в селе?

Липа по-взрослому поддерживала беседу. Привычно собралась чай пить из блюдца. Но вспомнила советы Виты и стала дуть на ложечку, осторожно вычерпывая кипяток из фарфоровой чашки.

– Народу, должно, около пяти тысяч. Вторую школу открыть хотели и окружную больницу, но тут революция. И встала стройка. Зато электростанция неподалёку. Первая в губернии. Я там одно время подвизался. Там и похвальный лист получил, и рекомендацию хорошую.

– А чего ж уехал?

– О, то история, похожая на многие – не жилось спокойно, характер зубастый.

– В трактире подрался?

– Да почему в трактире? У нас в станице четыре кабака. Но пьянство среди казаков не уважается.

– А телеграф есть? Или станция телефонная?