Галина Гонкур – Лягушата (страница 9)

Эти самые терпение и вера стали убывать по мере того, как вырастали девчонки. Света с ужасом стала задумываться о том, что вскоре их постигнет та же судьба, что и ее – судьба жертв. Это сейчас, пока они еще маленькие, он их не трогает. Да и ее в качестве жертвы мужу вполне хватает. А что дальше будет – страшно подумать. Вот тут ее веры уже не хватало, вера в чудо давала сбои.

Сначала, когда только-только стало понятно, что дно еще не достигнуто и к ее собственным страданиям могут добавиться муки дочерей, она растерялась. Пусть она сама выбрала себе такого мужа, уже даже как-то и пообвыклась в своей странной жизни. Но мысль о дочерях заставляла все сильнее биться ее сердце, Свету холодной волной окатывал ужас и страх за судьбу девчонок.

Она была довольно симпатичной женщиной. От нервов и постоянного насилия, которое приходилось терпеть, была в ее внешности какая-то мрачноватая субтильность, модная и рекламируемая в женских журналах. Ремиз по-прежнему держал ее в черном теле, ограничивая в деньгах, насилуя и поколачивая. Света была хорошей матерью, отказывала себе во всем, чтобы кормить, поить и одевать-обувать детей получше. Организм у нее был молодой, сильный, выдерживал аскетичный режим существования. Сейчас бы вообще диетологи такую аскезу одобрили. Ну, а тогда у нее просто по-другому не получалось.

Она по-прежнему сидела дома, не работала: муж был категорически против ее выхода за пределы дома. Ей было очень скучно. Подруг ей было завести негде, так, была пара мамочек-соседок, с которыми она общалась на детской площадке. Она даже как-то их к себе домой пригласила, на чай с собственноручно сделанной шарлоткой, но Ремиз их не одобрил. Сказал, какие-то они распущенные, развязные слишком, чтобы духу их не было и все такое. Было в этом что-то мистическое: стоило ей нарушить запрет мужа, как он возникал тут как тут, будто уходя на работу оставлял в квартире свои глаза и уши. И от этого она еще больше его боялась, до немоты, до полного оцепенения и безволия.

Бабушка, поболев несколько лет, умерла, девчонкам Светиным было тогда девять и десять, соответственно. Маму бабушкина смерть подкосила. Первый год после ее смерти был особенно тяжелым. У Татьяны Кирилловны начались проблемы с сердцем, открылась астма, про которую мама с детства не вспоминала. В общем, ей не до Светы было: получила инвалидность, уволилась с работы и сил у нее хватало только сходить в продуктовый магазин на первом этаже того же дома. В те редкие дни, когда Ремиз разрешал ей съездить к матери, и Света навещала ее, разговаривали они только про материно здоровье. Про детали посещений различных врачей, динамику или отсутствие таковой в ее анализах, про те или иные лекарства и их взаимодействие с организмом Татьяны Кирилловны. А до Светиных проблем как-то дело в разговорах не доходило. Да Света, в общем, и не настаивала: помочь мать ей не поможет, только зря страдать будет, чего это все обсуждать.

После смерти Софьи Дмитриевны, как показалось Свете, Татьяна Кирилловна очень изменилась. Сначала она очень остро переживала уход матери, отсюда, наверное, и сердечные проблемы, и астма. Через некоторое время врачи смогли подобрать ей адекватную терапию, позволяющую вполне сносно существовать. Но за прошедшее до этого момента время мать так привыкла стоять одной ногой на пороге собственной могилы, что поменять отношение к себе вместе с изменением самочувствия в лучшую сторону она все равно не могла. Или не хотела.

Пока была жива строгая мать, Татьяна Кирилловна была как девка-чернавка из старых сказок. При Софье Дмитриевне права слова Татьяна Кирилловна не имела, считалась себя неудачницей, недотепой и негодной ни на что более, чем работа по дому – так мама ей всегда говорила. Со временем Света начала догадываться, что именно бабушка была причиной распада брака матери и ухода из семьи ее отца, но выяснить поточнее возможности не было. Так что при жизни своей матери жила Татьяна Кирилловна трудно и с оглядкой.

И тут матери не стало. Сначала было страшно и трудно: Татьяна не привыкла думать, что-то решать самой, решения всегда были за матерью. И самостоятельная жизнь Татьяне казалась страшным незнакомцем, который стоит под дверью, дышит тяжело в замочную скважину, ходит за ней по улице и ждет, чтобы жертва зазевалась, чтобы схватить ее и погубить. Потом, по мере того как время проходило, а ничего страшного не случалось, она стала успокаиваться, и даже находить определенные плюсы в своем нынешнем одиноком положении.

Окончательное чувство наступившей свободы настигло ее как-то враз, в один январский день. На улице мела пурга, а так хотелось чаю с конфетами. Но Татьяне Кирилловне даже подумать о выходе из дому было страшно. И тут она вспомнила, что в платяном шкафу, за кучей наглаженного и накрахмаленного постельного белья, у матери был запас конфет, на подарки нужным людям типа врачей или чиновников в управе.

Она вошла в комнату матери, где неизменно поддерживала порядок весь этот год, мыла полы и вытирала пыль, на цыпочках, будто могла кого-то потревожить. Открыла шкаф (черт, дверца так и скрипит, надо маслицем намазать, мать всегда так делала), сдвинула бельё чуть в сторону. Так и есть, три коробки конфет, «Огни Москвы», «Белочка» и «Птичье молоко», на месте. Она аккуратно, как живую, взяла в руки самую верхнюю коробку, «Белочку», и, едва ступая, ошеломленная вседозволенностью, пошла на кухню.

В этот вечер она съела всё – и «Белочку», и «Огни Москвы», и даже большущую упаковку «Птичьего молока». Прошло много лет, конфеты уже были старые, по темному шоколаду легла белая патина налета. Но ей не стало плохо, не расстроилось пищеварение, не высыпала крапивница, как у нее раньше бывало при переборе со сладким. И вообще, подумала она, хватит «завтраков» и «на-черных-дней». Жить она теперь будет совсем по-другому: для себя и во имя себя. И никто ей не сможет этого запретить. Хватит, набатрачилась. Матери больше нет, она ей была преданной дочерью и прислуживала ей до последнего. Дочь Светочка? Уже взрослая и замужем, свои дети есть. Живет, правда, с мужем плохо, жалуется. Ну, да это ее жизнь, пусть сама голову над этим ломает. Теперь ее собственное время настало. Бог его вообще знает сколько у нее той жизни еще. Некуда больше откладывать, надо жить здесь и сейчас.

После этого судьбоносного «сладкого вечера» она и внешне начала меняться. Всегда худая, сутулая, она будто начала разгибаться. Спина распрямилась, вес прибавился, да так, что ее врач советовала пересмотреть диету, неполезно уже так сильно и быстро поправляться в ее годы. Даже цвет лица изменился, румянец откуда ни возьмись, проступил на щеках. Может, потому, что плакать она практически перестала. То ли за годы жизни с матерью свою норму выплакала, то ли поводов больше вокруг себя для слез не видела. И не хотела видеть: стоило кому-то начать ей жаловаться, будь то дочь, или соседка Ирина Александровна, которую весь подъезд называл ИрСанна, разговор она сразу сворачивала. Правду в интернете пишут: окружать себя надо только всем хорошим, а с плохим не сталкиваться, не пускать его в свою жизнь. А там плохого не напишут!

– Как живешь, деточка?

Татьяна Кирилловна прихлебывала свежезаваренный ароматный чай с бергамотом, он был ее слабостью всю жизнь. Между глотками чая аккуратно складывала в рот цветные мармеладки – спасибо Свете, знает, чем порадовать мать. В этот свой визит, вырвав пару часов, пока муж на работе, а девчонки в школе, Света добралась до мытья кухонных окон и плиты в родном доме. Теперь помещение сияло чистотой, в воздухе легко пахло цитрусами, она любила этот запах и все моющие средства выбирала с отдушкой.

Света открыла было рот, чтобы рассказать про все свои трудности, про тяжелый характер мужа, про постоянный дефицит денег, про нескончаемые детские проблемы, но вовремя спохватилась и ответила:

– Все хорошо, мамочка!

– Ну, и слава богу! Я тебе сейчас расскажу, ты обалдеешь. Ты Малаховское шоу смотришь на Первом? Нет? Да ты с ума сошла, все смотрят. Там последний раз такое показали, я аж обалдела. Тетка, моя ровесница, тоже дочь у нее, тоже взрослая и с мужем своим отдельно живет. Так вот, она вдова, много лет одна жила. А тут на старости лет с ума сошла и за молодого мужика замуж вышла. И он у нее поселился, и она даже прописала его. Представляешь?

– Ну, бывает, мам, что тут говорить, – вяло отреагировала Света. Смешная мать, про ток-шоу спрашивает. Когда ей телевизор-то смотреть, с ее загруженностью. Да и показывает он у них по-прежнему один «Дискавери», она уже и смирилась с этим.

– Ну, так вот, – продолжила мать, закидывая в рот еще одну мармеладку. – Она дочь бросила, на внуков плюнула и своей личной жизнью занялась. Можешь себе представить? Ей чужой мужик важнее родной дочери и внуков оказался.

Света крутила ложкой в кружке, размешивая уже давно растворившийся там сахар, ерзала на стуле, все пытаясь устроиться поудобнее. Спину неприятно ломило от усталости: помимо маминой кухни, она сегодня с утра еще и свою кухню отдраила.

Интересно вспомнить, когда мать последний раз внучек видела? В прошлом или позапрошлом году, на елке новогодней, кажется, в театре. Она как раз в аптеку за своим льготным лекарством ездила, и аптека, по счастью, оказалась рядом с театром. Девчонки, Карина с Ариной, в момент ее прихода хоровод со Снегурочкой водили вокруг елки. Мать спросила: